Константин Соловьёв – Fidem (страница 32)

У Гримберта не было возможности прикрыть глаза, как это иногда делают люди в момент душевного утомления. Вместо этого он на несколько секунд потушил механические глаза «Судьи», оборвав сигнал, транслируемый ими в его мозг. Несколько секунд полной темноты.

– Я немного устал, – признал Гримберт. – И вымотан. Это верно. Три дня с гвоздем в голове…

– Шесть дней, – жестко поправил Берхард. – Шесть дней ты не вылезаешь из доспеха. Твои мозги скоро спекутся всмятку, а тело покроется зловонными язвами.

Он был прав. Длительная нейрокоммутация требует платы за свои услуги. Шесть дней со штифтом в голове означают самое меньшее неделю мучительной боли в затылке, от которой хочется выть во все горло и от которой не помогает даже морфий. А еще – судороги в отвыкшем самостоятельно двигаться теле, ужасное несварение, перемежающееся кровавым поносом, и приступы головокружения, такого сильного, что невозможно оставаться на ногах. Уж не говоря о пролежнях и грязи – Гримберт иногда и сам ощущал отвратительный запах собственного тела.

Отключиться. Найти в монастыре место поукромнее и вытащить из затылка чертовы гвозди, пока то, к чему они прикасаются, не превратилось в кусок запеченных и сморщенных мозговых оболочек. Кажется, тело Гримберта даже шевельнулось в своем стальном коконе.

Нет. Не сейчас.

Едва только он отключится от «Серого Судьи», как на него навалятся все те пытки, которые он тщетно пытался отодвинуть. Мигрень, дезориентация, приступы паники, помутнение сознания… В таком состоянии он не сможет не то что вступить в бой, но даже и сообразить, откуда угрожает опасность. А в том, что опасность грозит ему из каждого угла грауштейнского монастыря, не было никаких сомнений.

Нет, подумал Гримберт, с мысленным стоном возвращая себе монохромное зрение «Судьи». Сейчас я не могу себе этого позволить. Может, позже… Позже.

– Давно ты здесь? – сухо спросил он Берхарда.

Тот хмыкнул:

– Достаточно для того, чтоб услышать все необходимое.

– Вот как? И что думаешь на этот счет?

– Что ты опять оказался втянут в паскудную историю – по собственному обыкновению. И, что еще хуже, я оказался втянут вместе с тобой. Ты опять совершаешь свою извечную ошибку, Паук. Опять пытаешься стать хитрее всех, забыв, что именно в этом заключена самая большая опасность для хитреца. Чего ты пытался добиться, открыв карты этим трем проходимцам? Заручиться их помощью? Настроить против приора? Может, свершить месть чужими руками?

Устроившись в густой, как кисель, тени монастырской стены, Берхард задумчиво наблюдал за тем, как медленно удаляется «Ржавый Жнец». Покачиваясь и скрежеща изношенными передачами, эта боевая машина выглядела уставшей и изувеченной, как ее хозяин. И уж точно не смотрелась грозной силой на фоне замерших на подворье рыцарей с зелеными крестами ордена Святого Лазаря на броне.

– Мне будет приятнее жить на этом свете, зная, что не только я желаю его смерти.

– Ты не сказал им.

– Не сказал чего?

Взгляд Берхарда не сделался мягче. Внимательный и настороженный, он бурил доспех «Судьи» в районе лобовой брони.

– Того, о чем должен был догадаться еще давно. Один из этих трех и есть лангобардский лазутчик.

Гримберт усмехнулся. Дьявольская проницательность бывшего барона подчас заставляла его ощущать себя неуютно. Долгое отшельничество в Альбах научило этого человека наблюдать и, что еще важнее, тщательно сопоставлять результаты своих наблюдений. Иные живыми из Альб не возвращались.

– Иногда мне кажется, что вместо своего потрепанного шаперона ты достоин носить другой головной убор. Например, кардинальскую биретту…

Может, лесть и была мощнейшим оружием, как уверял Шварцрабэ, но против бывшего барона Кеплера она оказалась бессильна. Тот лишь поморщился.

– Это очевидно, – сухо заметил он. – Достаточно лишь иметь на плечах голову, а не ночной горшок. Глупо считать, что убийца пробрался в Грауштейн, напялив на себя лохмотья паломника. Да, это недурная маскировка, особенно учитывая, сколько сотен этих изъеденных вшами дураков обретается здесь в последнее время, но вздумай убийца сделать подобное, он сам загнал бы себя в крайне неудобное положение.

– Что ты имеешь в виду?

– Последние три ночи я сплю вместе с прочим сбродом в монастырских дормиториях, так что знаю, о чем говорю. Поверь, у нас в Салуццо даже скот расположен в куда более комфортных условиях. Не говоря уже о том, что в Грауштейне паломники отнюдь не чувствуют себя как дома. Им отведено лишь несколько построек, между которыми они могут передвигаться, да и там сложно укрыться от внимательного взгляда братьев-рыцарей и здешних соглядатаев. Ты всерьез полагаешь, что в подобных условиях можно без опаски выбирать себе цель и использовать «Керржес»? Тут даже пернуть нельзя так, чтоб этого не заметили прочие!

– Я пришел к этому же выводу, – сдержанно согласился Гримберт. – Убийца не пойдет на такой риск, ведь речь идет не только о его жизни, но и о технологии, которая ни в коем случае не должна попасть в руки святош. Нет, он поступил куда хитрее. Явился в Грауштейн под личиной рыцаря-раубриттера. Это дает ему весомые преимущества. Можно заявиться на поклонение чудодейственной пятке, не вызывая вопросов. Можно иметь свободу маневра и передвижения. Можно смонтировать в доспехе всю необходимую аппаратуру – если для работы «Керржеса», конечно, нужна аппаратура… Единственное, в чем ты ошибся, мой старый друг, это в мотиве. Один из этих трех действительно убийца. Но это еще не делает его еретиком или агентом лангобардов.

– Что? – глаза Берхарда сверкнули на грязном морщинистом лице.

Это невыразительное лицо могло принадлежать самым разным людям, в чем Гримберт имел возможность убедиться. Опытному охотнику, саркастичному философу, безжалостному наемнику, безобидному старику или хладнокровному палачу. Но лицом труса оно никогда не было.

Гримберт помолчал, вслушиваясь в мягкий гул силовой установки «Судьи». Этот звук обычно успокаивал его, но не сейчас. Сейчас он казался ему тревожным, будто большая стальная машина тоже нервничала.

– Только в дешевых спектаклях вензель на окровавленном кинжале выдает убийцу, словно указующий перст. Лангобарды могут выглядеть упрямыми и коварными варварами, но они не дураки. Даже если бы им вздумалось мстить за события трехлетней давности, они выбрали бы более значимую мишень, чем крошечный монастырь ордена лазаритов в северном захолустье. Скорее, их гнев пал бы на Лаубера, на отступника Клейфа или самого сенешаля… Кроме того, подобная атака, обернувшаяся бойней среди христианских рыцарей, да еще с использованием еретических технологий, заставила бы Святой престол, и так не до конца забывший прошлые обиды, ссать раскаленным елеем. Хороший зачин для того, чтоб объявить следующий Крестовый поход – но уже на восток, закончить то, что не закончили мы…

– Ты много болтаешь, – холодно заметил Берхард. – Опять упиваешься собственной хитростью вместо того, чтобы делать логические выводы.

– Мой вывод прост. Скорее всего, убийца – один из этих трех. Шварцрабэ, Ягеллон или Томаш. Но то, что он использует для сведения счетов запретную лангобардскую технологию, еще не делает его лангобардом.

Берхард поморщился:

– Надо думать, эта скверная история кажется тебе недостаточно сложной, если ты принялся множить сущности без всякого смысла. Скажи на милость, отчего ты…

– Тихо! – «Серый Судья» шевельнул орудийным стволом – это движение не несло в себе угрозы, лишь грубо подражало человеческому жесту, но Берхард послушно замолчал. – Давай разберемся по порядку. Ни один из этих людей не бывал в Лангобардии, так? Но откуда нам знать, так ли это на самом деле? Мы знаем об этом только с их слов! Зато у каждого из них есть мотив выпустить «Керржес» на свободу, причем столь явный, что будь на моем месте инквизитор Святого престола, уже взвыл бы от восторга! С кого начнем?

– С Красавчика Томаша.

Гримберт одобрительно кивнул. Точнее, кивнул своим многотонным шлемом «Судья», но сейчас это было неважно. Объединенное с «Судьей» нейрокоммутацией, сознание Гримберта ощущало стальную громаду продолжением собственной нервной системы.

– Забавно, что ты в первую очередь вспомнил о нем. Этот человек щедро платил своим мясом и своей кровью за все авантюры Святого престола. Побывал в двух десятках Крестовых походов, но не получил ни богатства, ни славы, как некоторые Отцы Церкви, одни лишь старые раны и не менее скверные воспоминания. О, ему есть, какие претензии выставлять Святому престолу! Он явился в Грауштейн не для того, чтоб чудо очистило его почерневшую от пролитой крови душу, да и не верит он в чудеса. Он явился, чтобы отплатить святошам той же монетой, которой они расплачивались с ним все эти годы. Устроить страшную бойню сродни той, в которой он участвовал в Антиохии, но теперь уже без всяких сарацин и еретиков. Заставить церковников схватиться друг с другом и рвать зубами. Устроить свое небольшое, но очень кровавое чудо. Не в честь Господа – в честь своей погубленной души.

Берхард коротко кивнул, принимая ответ:

– Допустим. А что с Ягеллоном?

– С благородным Стерхом из Брока? Тут мне пришлось поломать голову, но ответ обнаружился даже ближе, чем я рассчитывал.

– Уж его-то ты не подозреваешь в ненависти к Святому престолу?