Константин Соловьёв – Fidem (страница 21)
Гримберт вздрогнул, ощутив под языком вкус желчной горечи.
Арбория. Трижды проклятая небом Арбория, из которой он каким-то чудом вырвался живым, потеряв Магнебода, потеряв «Золотого Тура» и преданных людей. Иногда она являлась ему в снах – страшных, наполненных вонью паленой плоти, от которых Берхард пробуждал его пощечинами и после которых ему требовался морфий…
Керржес. Вот это слово, выбравшееся из сна, точно плотоядное насекомое, выбирающееся из трупа. «Керржес». Грубое лангобардское наречие, и слово тоже гадкое, похожее на осколок снаряда с зазубренным краем. Лангобарды, чувствуя приближение смерти, опьяняли себя каким-то чертовым снадобьем, превращавшим их на время в безумные машины для убийства, хохочущие и призывающие боль, точно та сделалась неизъяснимым блаженством.
«Керржес».
Дрянь.
Арбория, напомнил себе Гримберт, три года назад. Над империей франков дуют самые разные ветра, но вряд ли какой-то из них способен подхватить лангобардский нейротоксин на одном ее краю и перенести далеко на северо-запад, в Грауштейн.
С другой стороны… Достаточно вспомнить, какими ветрами на протяжении этих трех лет носило нас с Берхардом из одного конца в другой, подчас так хаотично, что утром, проснувшись, мы не всегда сами знали, где очутились. Будет забавно, если здесь, в Грауштейне, меня настиг призрак из прошлого – такой же призрак, как сам приор Герард, но явившийся уже по мою душу…
Некоторое время Гримберт молча наблюдал за водой. Сарматский океан нес свои волны спокойно и равнодушно, не встречая ни препон, ни препятствий. И даже в тех местах, где эти волны касались изъеденного серого камня, они не рождали плеска, просто беззвучно разделялись, обходя его.
У Сарматского океана было много времени поразмыслить о всех существующих в мире проблемах. И, судя по его спокойствию, ни одна из этих проблем не представляла причин выходить из себя. Этот океан мог переварить без следа бессчетное множество проблем и волнений. Как когда-нибудь переварит сам чертов остров и монастырь на его спине.
Гримберт отвернулся, чтобы больше не видеть волн. И принялся медленно спускаться вниз.
Часть пятая
Когда-то, должно быть, утренний звон колоколов Грауштейна наполнял души монахов и паломников радостью, возвещая начало утренней службы и начало нового дня. Но Гримберту, привыкшему к сладкоголосому перезвону Туринских соборов, перекликающихся по-утру своими напевными голосами, он показался какофонией, рубленой и грубой, сродни неслаженной артиллерийской канонаде. Может, когда-то здесь и обитали пристойные звонари, да только, видно, сами со временем превратились в серый камень…
Он заставил «Судью» снизить громкость акустических датчиков до минимума, но это не сильно помогло. Колокола Грауштейна своим оглушительным боем рождали в стали и камне вибрацию, которая передавалась ему даже внутри бронекапсулы, рождая в теле болезненное дребезжание. Уму непостижимо, как человеческое существо может выдержать здесь, на острове, несколько лет и не повредиться при этом в уме!
Приор Герард выжил, напомнил он себе, и, судя по всему, доволен жизнью, более того, распалил в своей душе новую страсть, пробужденную чудодейственной пяткой…
– Ждете перемены погоды, сир Гризео? Напрасная трата времени! Мы здесь всего два дня, но мне уже кажется, что в этой части света погода раз и навсегда установлена в единственном положении на все времена.
Приглушенные датчики «Судьи» едва не подавили этот голос, Гримберту удалось разобрать его лишь потому, что говоривший, как оказалось, стоял возле него, в считаных метрах от правой ноги. Стоял, опершись о зубец крепостной стены, и невозмутимо наблюдал за катящимися внизу волнами. По сравнению с многотонной громадой «Судьи», стоящей на самом краю, он казался крохотным, почти невесомым, точно севшая на крепостную стену птица, готовая в любой миг вспорхнуть и улететь прочь, сделавшись точкой в небе.
– А вы ранняя пташка, сир Хуго.
– Не по своей воле. Проклятые колокола вызывают у меня головную боль, – пожаловался Шварцрабэ. – Из чего они их отлили, из старых кастрюль? Я провел в этом каменном мешке всего два дня, а мне уже кажется, будто целую вечность!
– Снотворное не помогает?
– Снотворное? – Шварцрабэ пренебрежительно фыркнул, поправив на голове черный берет. – На протяжении последних лет я испытывал свою нервную систему таким количеством разнообразных химикатов, что никакому снотворному меня не взять, даже лошадиной дозе пентобарбитала. Черт возьми, еще одна такая побудка, и, клянусь, я самолично расстреляю все здешние колокольни из главного калибра!
– С удовольствием составлю вам компанию. Полагаю, у нас выйдет славный дуэт.
Шварцрабэ рассмеялся, похлопав по бронированной ноге «Серого Судьи». Гримберт даже не ощутил этого хлопка, толстокожий «Судья» не имел в своей конструкции достаточно чутких датчиков, способных ощутить столь слабую вибрацию, но ему показалось, будто это ощущение передалось его настоящему телу, заточенному внутри, как эмбрион в бронированном яйце. Еще одно обманчивое ощущение из числа тех, которые предоставляет длительная нейрокоммутация. Берхард прав: чем больше времени он проводит внутри, сросшись со своим стальным телом, тем тяжелее нагрузка на мозг и тем бо́льших мук потребует организм, когда контакт все-таки придется разорвать.
– Я слышал, что добрые новости – лучшее снотворное на свете, сир Хуго. Если так, кажется, у меня есть средство против вашей бессонницы.
Шварцрабэ встрепенулся:
– Добрые новости? Откуда вы их раздобыли, старина?
«Серый Судья», повинуясь приказу своего хозяина, указал стволом одного из орудий вверх – в небо, обложенное тяжелыми, похожими на минеральную вату слоями облаков.
– Радиостанция. Четверть часа назад приор Герард вышел на связь на открытой частоте монастыря и сделал небольшое сообщение.
– Досадно, что я в этот момент был за пределами «Беспечного Беса». В это время по утрам я как раз предпринимаю небольшую прогулку по окрестностям. Спешу полюбоваться видом, прежде чем его испортят прокаженные образины. Кроме того, моей беспокойной душе претит сидеть в бронекапсуле. Мне, в отличие от вас, долгое затворничество не по зубам.
– Вы ничего не упустили, – заверил его Гримберт. – Сообщение было совсем коротким, кроме того, наверняка вы и сами догадываетесь о его содержании.
Шварцрабэ шутливо погрозил ему пальцем.
– Вы нарочно испытываете мое терпение, сир Гризео? Подобает ли это благородному рыцарю? Впрочем… Вы сказали, что новость добрая, а значит…
– Монастырские коновалы закончили разделывать тело бедняги Франца.
– И разумеется, ничего не обнаружили.
Гримберт склонил голову «Серого Судьи», чтобы взглянуть на Шварцрабэ. Заложив руки за спину, тот невозмутимо разглядывал океан. Судя по тому, как внимательно его глаза порхали по волнам, размеренно скользя по ним, как глаза читающего скользят по книжным строкам, Сарматский океан не рождал в душе сира Хуго фон Химмельрейха того экстатического блаженства, которое испытывают монахи, лицезрея лики святых на иконах. Если он и испытывал в этот миг какие-то чувства, для их распознания «Судье» не хватало соответствующих датчиков, а самому Гримберту – жизненного опыта.
– Откуда вы знали? – не сдержался Гримберт.
Шварцрабэ лишь фыркнул:
– Догадался. Я имел удовольствие провести в обществе Франца некоторое время, и, уверяю, мир не видел более никчемного, поверхностного и в то же время наивного существа, чем он. Сущий желторотый цыпленок. Такие, как он, не имеют пристрастия к сильнодействующим зельям. И уж точно он не походил на безумца, терзаемого душевной болезнью, способного превратиться в обезумевшего демона.
– Ваш цыпленок не был так уж невинен, – не удержался Гримберт. – Приор сообщил, в его крови оказалась порядочная доза оксикодона и ацеторфина.
Ему не удалось задеть этим Шварцрабэ, тот лишь приподнял бровь, сохранив на лице благодушную усмешку.
– Еще одно подтверждение тому, что парень слишком рано начал искать рыцарского счастья. Мне знаком этот вид порока. Оксикодон и ацеторфин?.. Едва ли их можно назвать безобидными зельями, но, поверьте человеку, испробовавшего на себе всю фармакопею этого континента, такие вещи не превращают людей в чудовищ, способных оторвать себе голову. Иначе я и сам разгуливал бы сейчас без головы.
– Не превращают, – вынужден был согласиться Гримберт. – В остальном кровь покойного сира Бюхера оказалась вполне чиста. Пониженное количество эритроцитов, следы талассемии и геморрагического васкулита плюс оспа. Обычный букет для раубриттера.
Шварцрабэ поморщился:
– Ни сифилиса, ни гонореи, ни даже завалящего герпеса? Помилуй Господь, какую же скучную жизнь влачил этот парень! Неудивительно, что он посвятил себя разглядыванию чужих пяток! А что насчет его нервной системы? Они ведь вскрыли ему череп, конечно?
– Конечно. Повреждения головного мозга, но незначительные. Точечные инсульты и разрывы мозговых оболочек. Но это скорее следствие приступа, а не самой болезни. Удивительно, как его мозг не сварился вкрутую прямо в черепе.
– Что бы ни привело его к смерти, это было не монастырское пиво, – рассудительно заметил Шварцрабэ, не глядя в сторону «Судьи». – Видимо, какая-то запущенная малоизвестная генетическая болезнь, дождавшаяся своего часа. Что-то сродни мине, которая может лежать в земле годами, но стоит на нее наступить… Что ж, участь Франца, конечно, страшна, однако пожелаем его душе, где бы она ни обреталась, спокойствия и умиротворения. Ну а теперь прочь горести и тревоги! Почтив мертвых, должно озаботиться живыми! Теперь-то приор Герард соблаговолит нас выпустить?