Константин Соловьёв – Fidem (страница 22)

Гримберт заставил «Серого Судью» найти взглядом паром, благо тот был хорошо заметен с высоты Южной башни. Лежащий за монастырскими стенами, он походил на тушу кита, выкинутую на берег и медленно гниющую, опутанную канатами-жилами и силовыми кабелями. Вокруг него Гримберт не заметил особого оживления, какое обыкновенно имеет место вокруг готовящегося отплыть корабля. Трое рыцарей-лазаритов с зелеными крестами на лобовой броне так и стояли на прежнем месте, точно статуи, кажется, они даже не шевельнулись со вчерашнего вечера.

– На этот счет господин приор ничего не сообщил, – вынужден был признать Гримберт. – Но я искренне надеюсь, что сегодняшний день станет последним днем нашего пребывания в Грауштейне. Довольно мы уже наслушались его колоколов! Приор волен углубляться в дебри расследования, если считает, что смерть Франца не была обычным несчастьем, но у него нет права держать в своем монастыре силой свободных рыцарей.

Шварцрабэ потеребил подбородок, что-то обдумывая.

– А этот приор Герард – просто кремень, а? Железный старик. Он сразу произвел на меня впечатление, еще своей проповедью. Знаете, в мире обретается множество святош и некоторые не дураки двинуть хорошую речь, но этот старик… Знаете, сир Гризео, мне кажется, он не так прост, как хочет казаться.

– Что вы имеете в виду?

Хуго фон Химмельрейх улыбнулся, и улыбка эта показалась Гримберту немного натянутой.

– Судьба весьма странно одарила меня при рождении. Я скверно разбираюсь в искусствах, ужасно пою и, без сомнения, ничего не смыслю в рыцарском поединке. Но если я в чем-то и разбираюсь, так это в людях.

– Вот как? – не удержался Гримберт. – Я полагал, ваша сильная сторона – карты.

К его удивлению, Шварцрабэ не встретил эту шутку улыбкой. Напротив, его взгляд немного посерел, будто отражая цвет тяжелой океанской глади.

– Совершенно верно, – с самым серьезным видом подтвердил он. – И внутренний голос твердит мне, что прежде чем садиться играть в карты против приора Герарда, надо хорошенько проверить рукава его сутаны.

– Вот как? Что же в нем вас насторожило, сир Хуго?

– Треклятый колокольный звон, – Шварцрабэ неожиданно подмигнул ему, а потом ткнул пальцем по направлению к колокольне. – Вот что навело меня на эту мысль. Мы все, невольные гости Грауштейна, страдаем от него уже третий день, а между тем мало кто из нас задумался об обратном. Не о том, что мы слышим, а о том, чего мы не слышим!

– Вы говорите загадками, сир Шварцрабэ.

– Да нет же, вы и сами наверняка это заметили, просто не дали себе воли об этом поразмыслить. Я говорю о радиопередачах, – Шварцрабэ выразительно взглянул на «Судью». – Как вы имели возможность заметить, в Грауштейне стоит на редкость мощная радиостанция. Если не ошибаюсь, она расположена вон в той ротонде, на восточном краю. Очень мощное оборудование и отменный сигнал. Готов поспорить, она способна транслировать призывы приора Герарда на многие сотни миль в округе.

– На четыре сотни километров по имперской системе, – подтвердил Гримберт. – В дни величия ордена Святого Лазаря она разносила окрест псалмы и проповеди, а также сигналы тревоги о приближающемся флоте кельтов. Она же и возвестила о сошествии чуда Господнего на пятку в стеклянном ящике, если не ошибаюсь.

Шварцрабэ смиренно кивнул:

– В точку, сир Гризео. В яблочко. Так, может, вы знаете, отчего эта самая радиостанция последние два дня молчит так упорно, будто кто-то наложил на нее обет молчания?

Гримберт задумался. Он и сам неоднократно ловил передачи Грауштейна на разных частотах – задолго до того, как они с Берхардом увидели перед собой свинцовые воды Сарматского океана. Радиостанция на борту «Серого Судьи» не отличалась ни мощностью, ни чуткостью, но Шварцрабэ, несомненно, был прав – сигнал монастыря был отменным.

– Вы уверены? – осторожно спросил он.

Шварцрабэ убежденно кивнул:

– Проверяю каждый день, на всех частотах, включая аварийные и те, что используются для связи на большие расстояния. Представьте себе, полная тишина. Стоило только несчастному Францу упокоиться, как голос Грауштейна в эфире скорбно замолк, да так и не заговорил.

– Вы находите это странным?

– В данной ситуации – безусловно. Согласитесь, после той трагедии, что разыгралась в Грауштейне, долг приора Герарда, как главы приората, оповестить об этом свое сановное начальство – хотя бы капитул ордена лазаритов. Чудеса частенько соседствуют с трагедиями разного рода, мне не раз приходилось видеть, как не справившийся с управлением рыцарь врежется в толпу, раздавив десяток-другой душ своими ножищами, но это… Согласитесь, это выходит за рамки небольшого несчастного случая. Тем более странным мне кажется упорное молчание местной радиостанции. Может, мое радиооборудование окончательно износилось и не способно поймать сигналы?

– Мое тоже не регистрировало никаких радиопередач в последнее время, – вынужден был признать Гримберт. – Вы правы, едва ли это случайность. Приор Герард, может, и обладает горячей верой, сподвигающей его на странные поступки, но в одном его обвинить нельзя – он определенно не дурак. Едва ли он позволяет случайностям происходить на территории его монастыря. У этого молчания наверняка есть резон.

– И мы оба знаем какой, не так ли? – усмехнулся Шварцрабэ. – Если бы не пяточное чудо, Грауштейн так и засыхал бы в углу мироздания, точно кусок коровьего навоза, не нужный ни единой живой душе и полузабытый. Пятка святого Лазаря вдохнула в него жизнь, пусть и на непродолжительное время, но стоит только ореолу этого чуда померкнуть, как все надежды Герарда обратятся в тлен. Если он предаст этот трагический случай огласке, поставив в известность капитул ордена, тот почти наверняка распорядится прекратить прием паломников, опечатать монастырь и провести внутреннее расследование. А вы наверняка не хуже меня знаете, какими дотошными могут быть монахи, выискивающие скверну, даже когда речь не заходит об инквизиции. И это расследование станет концом Грауштейнского чуда. Пролитая кровь, знаете ли, не благоволит душевному умиротворению у добрых христиан, совсем напротив. Поток новых паломников иссякнет очень быстро, а значит… Фьюить! Прощай, денежки; прощай, мирская слава; прощай, возможность вдохнуть жизнь в этот кусок серого камня на краю мира!

– Пожалуй, что так, – согласился Гримберт. – Франц Бюхер своей неудачной смертью угодил господину прелату аккурат на больную мозоль.

– И тот скорее перетрет тонну здешнего гранита собственными зубами, чем позволит страшной новости выпорхнуть из монастыря, прежде чем сам не разберется в происходящем. Ничего удивительного, старина. Рачьи войны.

Шварцрабэ произнес это спокойным тоном, склонив набок голову и сделавшись как никогда похожим на угловатую черную ворону со своего герба. Гримберт ощутил укол досады. Выберись он из своей стальной скорлупы, сошел бы разве что за новорожденного голубя со своими атрофированными мышцами, скрюченными конечностями и бледной от недостатка солнечного света кожей.

– Аплодирую вашей проницательности, сир Химмельрейх.

Шварцрабэ отвесил короткий карикатурный поклон, точно заправский шут.

– Это не проницательность, сир Гризео, всего лишь жизненный опыт. Со стороны Святой престол может выглядеть твердыней веры, незыблемой крепостью, веками противостоящей разнообразным ересям и варварам, но мы оба знаем, что за ее мощными каменными стенами денно и нощно творится форменное крысиное побоище. Только справедливее было бы именовать его не рачьим, а крысиным. Крысы в кардинальских шапках плетут интриги, щедро угощая друг друга лестью и ядом, крысы в епископских мутузят одна другую жезлами по лбу, пытаясь перетянуть себе самые сладкие приходы и кафедры, а прочие…

– Сир Шварцрабэ! – вырвалось у Гримберта. – Мы все еще в стенах Грауштейна, если вы забыли.

Шварцрабэ усмехнулся:

– Как будто я мог об этом забыть! Впрочем, спасибо, что напомнили, приятель. Здесь должно хранить если не христианский дух, то, по крайней мере, надлежащий уровень громкости. Иди знай, сколько невидимых ушей заточено в этих серых сводах…

Гримберт машинально проверил показания «Серого Судьи», чтобы убедиться в том, что вокруг них со Шварцрабэ не обретается лишних ушей. Напрасный труд. Несмотря на все датчики рыцарского доспеха, Грауштейн мог вместить в себе столько замаскированных микрофонов, что выявить их было бы не в его силах.

– Кажется, у вас богатые познания о Церкви… – пробормотал Гримберт, ощущая себя немного неуютно даже под защитой бронированной стали. – Вы изучали и этот предмет?

– Я изучал чудеса, – наставительно произнес Шварцрабэ, ткнув указательным пальцем ввысь, будто пытаясь пронзить свинцовое рассветное небо над Грауштейном. – Но они так плотно связаны со Святым престолом, что изучать одно в отрыве от другого просто невозможно. Так что да, я немного знаком с тем, как неистово и яростно Отцы Церкви воюют друг с другом. Если бы хотя бы половину этого пыла они обратили бы против магометан и мавров, христианская вера, надо думать, воцарилась бы повсеместно еще много веков тому назад…

– Вы думаете, здесь может иметь место политическая игра? – напрямик спросил Гримберт.

Шварцрабэ в ответ состроил гримасу:

– Монашеские ордена – мышцы Святого престола. Но среди мышц, как вам известно, встречаются и антагонисты. Уверен, не всем во франкской империи понравилась мысль о том, что орден лазаритов может вернуть себе часть былого величия, заручившись поддержкой Грауштейнского чуда.