Константин Случевский – По Северо-Западу России. Том 2. По Западу России. (страница 84)
Память Дамаскина чрезвычайно жива в монашествующей братии, и по пути на пароходике «Сергий» к острову св. Александра Свирского много говорилось о нем. Святой остров, первым обитателем которого был преподобный Александр Свирский, отстоит от главной обители на 7 верст; на запад и северо-запад круто поднимаются на нем несколько самых высоких и живописных скал валаамских, к востоку и к югу остров тихо склоняется к воде и весь целиком, от нижнего пояса, выступающего из воды, до скалистого темени, покрыт березняком и хвоей. Вокруг него тянется дорожка, цепляющаяся, иногда, по отвесным кручам и проложенная трудами, почти-что исключительно, одного из братий. Остров назван «Святым» в память первого его обитателя, живым следом которого является пещера в скале и могила, приготовленная им для себя собственными руками; позже, как известно, преподобный переселился к северу и покоится в монастыре, носящем его имя, так что могила остается открытой. Скитская церковь деревянная и в ней металлического только священная утварь; в скитском уставе не допускается вовсе употребление молочной пищи; чтение псалтири — вечное; здесь тоже свой сад и огород.
Поднявшись от пристани в гору, путешественники посетили скит, церковь и осмотрели пещеру и могилу преподобного. Следовало возвращение к монастырю, причем, как и по пути к скиту, братия на пароходике пела духовные песни. В 7 часов вечера «Сергий» вбежал в монастырскую бухту, самую красивую из всех: длина её около 2 верст и глубина 7 сажен.
В 8 часов вечера, напутствуемые благословениями, пароходы с путешественниками отошли от монастырской пристани. Чудный вечер опускался на озеро, и еще раз, во всей красоте своей, представился монастырский залив. При выходе из него налево отвесные скалы, а справа, высоко на горе — водопровод, сад, кладбище, монастырские здания и храмы и, наконец, у самого выхода в озеро, скит св. Николая на невысоком скалистом островке. Великокняжеские пароходы шли по озеру один за другим в кильватер. Плавание, около 300 верст пути, было совершено вполне благополучно.
III. По Обонежью.
Ярко сияет летнее солнышко с высоты безоблачного голубого неба. Целые потоки света льет оно и на сверкающую даль Онежского озера, и на Петрозаводск, раскинувшийся по скату каменистого, березового кряжа. В глубине Петрозаводского залива ярким пятном белеет церковь Соломенского погоста, созданная буквально «на камени», т. е. на громадной диоритовой глыбине, омываемой с трех сторон водой и покрытой трещинами и бурым, желтоватым мхом. Неподалеку от этого каменного храма темнеет на берегу деревянная церковь, построенная еще при царе Феодоре Иоанновиче. Эта вторая церковь осталась от бывшего здесь когда-то монастыря, который, в свое время, был удостоен приношения собственноручных трудов царевны Софии Алексеевны, состоящего из холщовой шитой ризы и двух шелковых плетеных поясов. Но если Соломенное любопытно своей древностью и воспоминаниями о царевне Софье, то Петрозаводск, ровесник Петербурга, еще более приковывает внимание, как дело рук самого Петра.
Там, где сестра видит только монастырь и жертвует в него облачение, брат открывает богатые залежи металлической руды и основывает свой чугунный завод, составивший ядро, из которого с течением времени образовался нынешний город. И до наших дней Петрозаводск еще полон воспоминаниями о своем венценосном основателе. Вот старый деревянный собор, построенный Петром в виде башни, вершина которой служила ему в то же время и обсерваторией; вот общественный сад, в котором немало деревьев посажено собственными руками государя и в котором стояла его походная церковь и небольшой деревянный дворец; вот, наконец, и остатки доменных печей Петровского завода, перенесенного впоследствии несколько далее от берега и теперь называющегося Александровским.
От города, далеко вдаваясь в залив, тянется длинная дамба, по которой снует народ и погромыхивают старинного покроя извозчичьи дрожки. В конце дамбы, у пристани, дымится, готовый к отплытию, пароход «Петрозаводск». Он отправляется в тот любопытный своеобразный край скверного и восточного Онежского побережья, где сохранилось еще такое богатство родной старины в исторических воспоминаниях, в преданиях, обычаях, верованиях, словом, — во всем складе жизни местных обитателей, о которых покойный А. Ф. Гильфердинг, известный собиратель народных былин, писал в свое время: «Народа добрее, честнее и более одаренного природным умом и житейским смыслом я не видывал: он поражает путешественника столько же своим радушием и гостеприимством, сколько отсутствием корысти». Народ этот, потомок древних «новгородских удалых добрых молодцев», основавших здесь в царстве корельского племени свои славянские колонии, и посейчас вспоминает в песне о своих предках:
Но от поэзии до действительности существует, как известно, довольно почтенное расстояние, и мы бы весьма ошиблись, если бы на основании песни вообразили, что край течет медом и млеком, а жители только и знают, что похаживать в поддевочках дорогих сукон и в «новомодных», раструбистых сарафанах. Это только казовая праздничная сторона народного быта, на которой певец отводит свой душу; другая сторона его жизни, будничная, не требует стиха для своего изображения; оно и в прозе выходит довольно красноречиво. — «Трудно передать словами, — говорит Гильфердинг: — какого тяжелого труда требует от человека эта северная природа. Главные и единственно-прибыльные работы — распахивание «нив», т. е. полян, расчищаемых из-под лесу и через три года забрасываемых, и рыбная ловля в осеннее время — сопряжены с невероятными физическими усилиями. Женщины и девушки принуждены работать столько же, сколько мужчины. Еще на самых берегах Онежского озера крестьянину живется легче, но на север и восток от них вся сторона почти сплошь покрыта непролазными болотами и непроходимыми лесами. Дорог и теперь еще почти нет, и от деревни до деревни приходится пробираться по тропинкам, не иначе как пешком, или верхом. Здесь становится немыслимой наша обыкновенная телега и заменяется летом и зимой одними дровнями, или же особым приспособлением, носящим название «волоков» и состоящим из двух оглобель, концы которых волочатся по земле и скреплены дощечкой для привязывания клади. Здесь не растет ни греча, ни капуста, ни огурцы, ни лук, и пищу крестьянина составляет часто овес, приготовляемый различными способами. Много и упорно приходится трудиться здешнему жителю: но у него, с другой стороны, есть и свои наслаждения, которых другие почти не знают. В длинные зимние вечера в избе его раздаются звуки могучей богатырской былины. Веря ей во всей простоте своей бесхитростной, отзывчивой души, он на время забывает окружающее и всем своим существом переселяется в туманную, таинственную даль минувшего. Перед его воображением восстают величавые образы «славных могучих богатырей»: и старый матерой казак Илья Муромец, и вежливый Добрынюшка Никитич, и Алеша Попович, и Михайло Потык, и Чурило Пленкович, и наконец сам Красное Солнышко, ласковый Владимир князь.
Эти образы освежают его душу, согревают сердце, подкрепляют на новые труды, на новые подвиги. И всего замечательнее, что все это происходит всего в каких-нибудь двух-трех днях пути не от Киева, или хотя бы от Москвы, — а от Петербурга, самого европейского города во всей России и места средоточия всякой заморской хитрости-мудрости.
Простота нравов чувствуется во всем. В городе нам сказали, что пароход отправляется в 9 часов утра, но вот уже и 10, и 11, а пароход все еще продолжает грузиться. И в самом деле, ведь не оставить же кладь на пристани? А относительно того, чтобы приходить и отходить в срок, так здесь не Америка, — торопиться и гнать сломя голову некуда, да и не зачем.
Наконец погрузка окончилась, и пароход «Петрозаводск» тронулся. Вот он миновал красивые Ивановские острова, расположенные при входе в Петрозаводский залив и не помеченные даже на карте десятиверстного масштаба. Путешественников это несколько удивило, но местные жители отнеслись к пропуску гораздо спокойнее; по их словам, здесь и на специальных-то картах многого не найдешь, не говоря уже о картах общих. Промеры, правда, производятся из года в год, но пока они будут окончены, пока составится точная и подробная карта озера, пройдет не мало времени, а пока приходится ходить чуть не ощупью. Между тем дно озера крайне неровно и опасно. Достигая глубины в 200 сажен (тогда как глубина Ладожского озера, даже в северном конце, не превышает 122 сажен), капризное Онего изобилует подводными лудами, скалами и пространными отмелями, усеянными валунами. Если прибавить к этому частые бури и туманы, то становится вполне понятным, почему жители так интересуются каждой новой картой, каждым новым сведением относительно озера. Наверху, на штурвальной площадке путешественники познакомились с капитаном Абрамом Андреевичем Ишаниным, опытным мореходом, который прекрасно знает свои пути по озеру.