Константин Серебряков – Дороги и люди (страница 48)
Башинджагяновское небо живет в самых разных состояниях. Оно и мягко-голубое, безмятежное и ровное, как глянец («Роща на боржомском плато»), и озаренное лилово-красным светом («Закат на Арарате»), и неяркое, неподвижное, как полотно на заднем плане сцены («В окрестностях Парижа»), и напряженно-свинцовое, предгрозовое («Дарьяльское ущелье»), и ночное — особенно любимое художником, — где желтая луна плывет среди густо-зеленых облаков и освещает кровлю одинокого домика, затерянного в горной мгле («Почтовая станция в лунную ночь»).
Художник Башинджагян обладал и литературным даром. Писал рассказы, путевые очерки, воспоминания, отмеченные тонкой наблюдательностью, искренностью, благородной простотой языка. Но самым высоким проявлением его литературных интересов была безмерная любовь к Саят-Нова. Владея тремя языками народов Закавказья, художник многие годы занимался исследованием армянских, грузинских и азербайджанских текстов великого ашуга.
Известный армянский историк и писатель Лео отмечал, что Саят-Нова был для Башинджагяна «святая святых» и что «среди армян нет такого второго авторитетного саятновиста».
Авторитетный исследователь был и неутомимым пропагандистом творчества гениального поэта XVIII века. Он устраивал литературно-музыкальные вечера, посвященные Саят-Нова, хлопотал об издании произведений поэта, приглашал к себе тифлисских ашугов, раздавал им тексты его песен...
А в 1912 году обратился с воззванием к армянскому народу собрать средства и воздвигнуть памятник на могиле Саят-Нова. Воззвание было горячо поддержано, и в 1914 году памятник по эскизам Башинджагяна был сооружен.
Мне помнятся похороны Геворга Башинджагяна в Тбилиси в октябре 1925 года. Многолюдная процессия разлилась по б. Головинскому проспекту, пересекла Эриванскую площадь (ныне имени Ленина), затем втянулась в крутые, извилистые улицы, ведущие к церкви св. Геворга. Здесь, у притвора, рядом с мраморным надгробием, под которым покоится прах великого Саят-Нова, зияла свежая могила.
По пути процессии, на одном из ветхих деревянных балконов, кто-то вывесил пейзаж Башинджагяна. Угол рамки был обвит траурной лентой.
Картина провожала в последний путь своего творца, сама оставаясь жить и жить…
ДОЛГ
Около семидесяти лет провел он вдали от родины. Побывал в десятках стран мира.
Писал романы, рассказы, поэмы, стихи, критические статьи, искусствоведческие исследования, философские трактаты. Писал по-армянски. По-французски, по-английски, по-итальянски.
Печатался в Париже, Брюсселе, Риме, Константинополе, Софии, Бостоне, Нью-Йорке... В Париже издавал журнал, который иллюстрировали Пикассо, Делонэ, Леже, Шагал. Встречался с Верхарном, Драйзером, Буниным, Цвейгом, Ремарком, Лоркой, Мачадо, Унамуно, Пиранделло, Валери, переписывался с Тагором...
Армянский язык, язык своих предков, своего народа, он изучил, когда минуло ему уже двадцать четыре года. Однажды Эмиль Верхарн просматривал французские стихи молодого тогда поэта Костана Заряна.
— На каком языке вы молитесь? — спросил Верхарн.
— Я неверующий.
— Ну, а если б верили в бога?
В его памяти вдруг всплыли слова выученной в детстве молитвы. Он тихо произнес их на армянском языке.
Эмиль Верхарн внимательно слушал молодого друга и, когда тот умолк, сказал:
— Поэзия — тоже молитва...
Костан Зарян поехал в Венецию и около двух лет пробыл на острове Сан-Лазаро в старинном армянском монастыре. Долгими часами он просиживал в келье, изучая древнеармянский и новый армянский язык. В той самой келье, в которой когда-то изучал этот язык мятежный Байрон.
Лучшие свои произведения Костан Зарян создал на армянском языке. В 1963 году в Ереване вышел его роман «Корабль на горе». Первое издание на родной земле. Роман — о судьбе Армении в тяжелые предреволюционные годы, о крушении абстрактного «национального романтизма», владевшего умами многих интеллигентов, о становлении революционного самосознания армянских трудящихся.
Эту книгу Зарян написал по живым впечатлениям. Он прожил в Армении последний период дашнакского режима и первые годы советской власти. Потом снова уехал за границу — он многого не понимал тогда...
На родину Зарян вернулся в 1962 году.
— Я нередко заблуждался. Но никогда не блуждала тоска моя... Ею я был пригвожден к родной земле, только к ней, — сказал Костан Христофорович в тот сентябрьский день 1965 года, когда я впервые навестил его в Ереване в просторной квартире на улице Абовяна. — Однажды в Париже, в кафе на бульваре Сен-Жермен, я познакомился с Иваном Буниным, и он тут же спросил меня: «Вас тянет на родину?» — «Очень. Я глубоко переживаю разлуку с ней. А вы?» — в свою очередь спросил его я. «Да, слишком глубоко. Россия во мне, и я не могу без нее», — ответил Бунин. В тот вечер мы говорили мало. Наверное, потому, что каждый из нас чувствовал свою вину: тоска не только мучила, но и осуждала...
— А еще раньше, — продолжал Костан Зарян, — я встретился с человеком, судьба которого показалась мне не менее трагичной. Это был Теодор Драйзер. Я говорил ему о том, как тяжело жить вдали от родины. «А что сказать мне, когда и в своей стране я одинок...» — признался Драйзер.
Костан Христофорович то и дело подходит к полкам с книгами. Вот эта в желтом переплете с тисненным золотом заголовком, поэма «Невеста из Татрагома», вышла совсем недавно. В поэме есть такая строка:
Этим многое сказано. Поэзия Костана Заряна — не на услужении у горя, она рвется сквозь ненастья судьбы, сквозь грозу...
«Невеста из Татрагома» — поэма о национально-освободительной борьбе армянского народа и о судьбе девушки Сана. В трагические дни народ сплотился в священной борьбе и даже:
Не раз Костан Зарян возвращается к образу природы, к образу гор — символу непоколебимости духа народа:
И в прозе — даже в самом названии романа «Корабль на горе» — тот же символ. К поднебесью, где веками боги бродили, равнодушно взирая на несправедливость жизни, человек поднимает корабль.
Костан Зарян роется в большом, обитом железными прутьями сундуке. В нем — архив. Где только не побывал этот старый сундук с потертым на углах металлом! Это не просто архив, а «живой свидетель» творческой биографии писателя. Кстати, однажды один из молодых его друзей извлек из сундука неопубликованную поэму, написанную двадцать лет назад, о которой автор даже позабыл.
— Говорят, писать — удовольствие, печатать — ответственность. Я часто доставлял себе только удовольствие.
Накануне писателю принесли армянский перевод поэмы Данте: Костан Зарян взялся редактировать его и уже написал письмо Ренато Гуттузо — просит прислать из Италии иллюстрации для армянского издания.
Костан Христофорович перелистывает страницы «Божественной комедии»:
— Трудно подниматься по чужим лестницам, говорил Данте. Может быть, потому моя поэма и лежала до сих пор в сундуке... Но что мы говорим только о прошлом? — Зарян снова подошел к полке и неожиданно заговорил на другую тему: — Вот поглядите, этот альбом я привез недавно из Скандинавии. Впрочем, теперь никого не удивишь абстракционизмом. Здесь работы шведского художника Йонеса. Поглядите.
На глянце альбома был изображен глаз из... расслабленной металлической пружины. Казалось, что и художник смотрит на мир таким же неживым металлическим глазом, потому что все остальные его работы, собранные в альбоме, словно были пропущены через мертвенное око.
— Это не значит, — сказал Костан Христофорович, — что на Западе господствует только такого рода искусство. Какие бы трудности оно ни переживало, время всегда рождает художников, у которых живые, честные глаза.
А я хотел вернуться к литературной теме и спросил, какого он мнения о теории умирания романа.
— Теория эта, как мне кажется, — выражение внутренней сумятицы ее сторонников. Иное дело, когда спорят о реалистических тенденциях развития романа. Каждый выдающийся роман по-новому раскрывает наш старый мир. И именно этот новый аспект кое-кому кажется отрицанием «старого романа». Не претендуя на оригинальность, скажу, что в создании романа «Война и мир» участвовали и Пушкин, и Гоголь. Роллан, не освоив творческого опыта Стендаля и Бальзака, не мог бы стать духовной гордостью Франции. Нет, роман не может умереть, он мне представляется неумирающей традицией литературы. А если кто считает иначе, что поделаешь, — слепого светом не удивишь.
— Как вы думаете, есть ли прямая связь между развитием техники, большими скоростями века и литературой?
— Мне думается, что некоторые писатели просто все еще никак не могут правильно воспринять и осознать высокие скорости века, ставшие уже нормальными. Говорить о сверхскоростях — бесплодно, как и о некой сверхлитературе. Это патология. Каждого человека, со всеми его сложными особенностями, я представляю микрокосмом в макрокосме. У него и свои скорости, и свои законы измерения этих скоростей. Человек безграничен. Безграничны его душа, его стремления. И мечты. И знаете что? Как бы быстро ни развивалась техника и, так сказать, ни ускорялись скорости, в этом процессе сравнительно легко увидеть, что полезно человеку и что может лучше служить ему. В литературе это труднее. Но истинный писатель создается именно в таких трудностях. Для него мерилом всех скоростей всегда остается человек.