Константин Серебряков – Дороги и люди (страница 49)
Однажды ехал я с Костаном Заряном по дороге из Еревана к Севану. Машина взяла подъем, и город, огромный, сверкающий в свете майского солнца, лежал уже внизу. По обе стороны широкого шоссе зеленели сады, мелькали новые дома. А впереди были горы, еще покрытые снегом. По этим местам Костан Зарян проезжал — подумать только! — сорок семь лет назад, будучи корреспондентом итальянской газеты «Мессаджеро». Тогда по дороге шли гонимые нуждой, бездомные люди — голодные, уставшие, изнуренные. Упавших некому было поднять...
— На какой из этих вершин вы видели корабль, описанный вами в романе? — спросил я молчавшего всю дорогу спутника.
Он ответил не сразу:
— Корабля я не видел. Я его придумал. Правда, позже я слышал, что этим же путем люди действительно тащили к Севану корабль. Но так и оставили его где-то в горах. Я же о другом корабле писал и о других людях.
Внезапно за поворотом открылся Севан. Спокойный, синий. У причалов и на рейде стояли белые корабли. И хотелось думать, что среди них был и тот, что когда-то с берегов Черного моря переправлял на это заоблачное озеро герой романа Заряна — безумец Ара Герян.
Когда мы вернулись в Ереван, Костан Христофорович снова пригласил меня к себе. Он сварил кофе, сказав, что очень любит и умеет это делать. Напиток был действительно превосходным. То ли поездка к берегам Севана настроила на воспоминания, то ли густой кофе приободрил старого писателя, но в тот вечер он говорил увлеченно. Я поражался его ясной, ничем не замутненной памяти...
— Нет, нет, об этом не надо, — сказал Костан Христофорович, когда я уходил от него после долгой беседы.
Что поделаешь — просьбу следовало выполнить, и в статье о Костане Заряне (она была напечатана в «Литературной газете») я умолчал о том, что как раз и взволновало меня больше всего.
Но вот года через два, побывав в Ереване, я навестил писателя и снова попросил у него разрешения написать «о том».
— Мне кажется, это очень личное. А впрочем, если считаете нужным... Одним словом, решайте сами — ответил он.
В тот памятный вечер, вечер нашей долгой беседы, когда я уже положил в карман блокнот и авторучку, Костан Христофорович сказал:
— Есть еще одно, о чем я всю жизнь вспоминаю... Вы знаете, я в долгу у Ленина.
— То есть?
— Возьмите, пожалуйста, с полки вон ту книгу и раскройте заложенную страницу.
Это был 47‑й том Полного собрания сочинений В. И. Ленина.
Читаю на странице сто шестьдесят третьей:
«21. Tavistock Place,
London, W. C.
Дорогой товарищ Гюисманс!
Товарищ Исецкий (Salomon, Rue Goppart 78, Bruxelles) Вам, вероятно, уже сообщил, что три русских товарища, члены Российской социал-демократической рабочей партии, Сара Равич, Ходжамирян, Богдасарян, арестованные несколько месяцев тому назад в Мюнхене, находятся в условиях чрезвычайно...[30]
...что они протестовали голодовкой (по-немецки Hungerstreike), [я не знаю], можно ли сказать по-французски «протестовать голодовкой»).
Их адвокат, немецкий социалист Бернгейм, нам пишет, что абсолютно необходимо доказать, что арестованные являются членами социал-демократической партии. Я ему послал
Я надеюсь, дорогой товарищ, что Вы...
...чтобы свидетельство, констатирующее, что три лица, арестованные в Мюнхене, являются членами социал-демократической рабочей партии, было подписано представителем или же секретарем Международного социалистического бюро, а его подпись была заверена нотариусом. Товарищ Исецкий (Salomon) перешлет это свидетельство в Женеву...
Примите, дорогой товарищ, мой братский привет.
Костан Христофорович опередил мой вопрос:
— Богдасарян — это я...
Тиграном Богдасаряном он стал случайно: купил паспорт у одного парижского сапожника, персидского подданного. Этот паспорт должен был уберечь его от возможных преследований — в то время К. Зарян, член РСДРП, печатал свои вольнолюбивые стихи в журнале «Радуга», издававшемся в Женеве. Он приехал в Париж в конце 1907 года — как раз в ту пору, когда сюда были переправлены деньги после знаменитой «тифлисской экспроприации», осуществленной легендарным Камо. Группе товарищей поручили разменять русские пятисотки. Эту операцию, во избежание случайностей, нужно было провести одновременно в разных городах Европы. С. Равич, М. Ходжамирян и Т. Богдасарян выехали с этой целью в Мюнхен. Но здесь полиция арестовала их и упрятала в тюрьму. В каких условиях содержались заключенные, можно понять из приведенного письма Ленина. В конце концов адвокату удалось доказать, что они действовали как революционеры, а не как уголовные преступники. Их выпустили из тюрьмы.
Костан Зарян (Тигран Богдасарян) вернулся в Париж. Положение молодого человека, оказавшегося в чужом городе без денег, было нелегким. Помощи ждать не от кого. Отец Костана Заряна был офицером царской армии, и родители отреклись от сына сразу же, как только узнали, что он стал социалистом.
Зарян пришел в редакцию газеты «Пролетарий» и, встретив там знакомого, откровенно рассказал ему о своих затруднениях.
— Одну минуту, — сказал товарищ и куда-то скрылся.
Послышались быстрые шаги. Вошел Ленин, поздоровался. Узнав, что Зарян хочет ехать в Брюссель для продолжения образования, Ленин вынул из внутреннего кармана 50 франков:
— Это вам на первое время.
Владимир Ильич поинтересовался, чем занимается его молодой собеседник, как собирается зарабатывать себе на жизнь. Прервав самого себя, вдруг спросил:
— Вы завтракали?
— Нет.
— Идите подкрепитесь и снова приходите сюда.
Когда Зарян вернулся, Ленин протянул ему конверт с письмом на имя Гюисманса:
«З0/VII 09.
Дорогой товарищ Гюисманс!
Позвольте рекомендовать Вам подателя настоящего письма, товарища Богдасаряна, члена нашей партии. Этому товарищу, вышедшему из тюрьмы, родственники отказали во всякой поддержке, и он не может больше продолжать занятия в Университете. Он хорошо знает французский язык, и я надеюсь, что Вам не будет затруднительно подыскать ему какую-либо умственную работу.
Заранее благодарю Вас и шлю Вам свой братский привет.
Прощаясь, Ленин сказал:
— А вот вам комплект «Пролетария». В тюрьме вы оторвались от нашей партийной жизни. Почитайте.
В тот же день Зарян уехал в Брюссель. Камиль Гюисманс выполнил просьбу Ленина, устроив Заряна переводчиком к специалисту, занимавшемуся археологией Кавказа.
Много позже, когда уже свершилась Октябрьская революция, Зарян встретил в Италии Л. Б. Красина и попросил передать Владимиру Ильичу свой долг — пятьдесят франков. Красин только рассмеялся...
Писатель умолк. Заметно было, что он взволнован. Я спросил его:
— Мне кажется, вас что-то тревожит? Может быть, то, что вы так и не сумели выразить Ленину свою признательность за его внимание к вам?
— Дело не только в этом... На протяжении многих лет, в каких бы сложных перипетиях я ни находился, передо мною вставал образ этого великого человека, проницательного и простого... Для меня то, что произошло, этот случай, который кажется не столь уж и значительным, неотделим от образа Ленина в целом — от образа человека, о котором я думаю постоянно... В годы первой мировой войны под натиском шовинизма рушились многие гуманистические устои и идеалы, отчаяние охватывало значительную часть западной интеллигенции. Что греха таить, заблуждался и я, когда отошел от социал-демократического движения, замкнулся, ушел в «чистое» искусство. Это была тяжелая пора духовного кризиса... Немало пришлось пережить... Но шли годы. И пример яркой и прекрасной жизни Ленина укреплял во мне веру в будущее, помогал снова обрести себя... Для человека интеллектуального труда бывает совершенно необходим моральный ориентир, духовная опора, воплощающаяся в образе какого-то другого человека. Вспомните Ромена Роллана. В трудные годы он обратился к жизни Бетховена, нашел здесь источник оптимизма и человечности. Для меня таким источником стал Ленин. Его жизнь, его борьба, его вера в человека... Я в долгу у Ленина. Я обязан ему тем, что жизнь моя обрела смысл... И тем, что вернулся на родину...
— Так, значит, можно написать об этом? — спросил я.
— Решайте сами.
...Костан Зарян был тяжело болен. И все-таки на столик у своей кровати время от времени он клал исписанные тонким почерком листы бумаги. Это были стихи. Последние стихи уходящего из жизни поэта.
«Я — ЧЕЛОВЕК. Я ВСЕ МОГУ»
В русскую литературу река орлиного имени Кодо́р вошла с рассказом Максима Горького. Рассказ этот о том, как в один из осенних дней голодного и мрачного 1892 года его автор стал восприемником нового жителя «земли русской» — человека «неизвестной судьбы». Кто знает, что стало с тем крохотным человеком, который громким криком на берегу горной кавказской реки возвестил о своем появлении на свет божий и которому Горький от всего сердца пожелал:
— Шуми, орловский! Кричи во весь дух...
Может, так и вышло, что имя и голос этого орловца прошумели в новой жизни, на обновленной русской земле. Только этого мы, к сожалению, не знаем. Но зато хорошо известно, как сложилась судьба целого народа, который живет по обоим берегам Кодора, Бзыби и в горах, возвышающихся над этими реками и теплым морем. А ведь в те далекие годы и его судьба была неизвестной. Небольшой народ этот, абхазцы, издревле населял землю, похожую на рай. Но жизнь абхазцев была подобна жизни в преисподней, и впереди — ни лучика, ни просвета. Десятки, сотни лет было в обиходе абхазском тоскливое, как плач над покойником, слово «махаджиры».