Константин Погудин – Кольцо для пепла (страница 2)

Народу было немного. Двое грузчиков в промасленных спецовках уплетали пирожки с ливером, запивая мутным пивом. Пожилая пара молча жевала студень. И в углу, у самого входа, сидел Он.

Нечаев узнал его сразу. Не по лицу – лица почти не было видно под кепкой. А по тому, как он сидел. Слишком прямо. Слишком неподвижно. Так сидят люди, которые много лет провели там, где спина должна быть всегда прямой, иначе – нары.

– Разрешите? – Нечаев присел напротив.

Человек поднял голову. Нечаев увидел глубоко запавшие серые глаза, обветренную кожу, щетину, которую не брили дня три, и руки, лежащие на столе. Руки были странные – с чистыми, ухоженными ногтями, совсем не похожие на лагерные.

– Следователь Нечаев? – голос был тот самый, с ночным хрипом. – Я – Лев Исаевич Гуревич. Друг Павла Воронцова. Бывший друг.

– Почему бывший?

– Потому что я десять лет лагерей отбыл, а он здесь, в Москве, академиком ходил. – Гуревич усмехнулся, но в глазах не было злобы. Была усталость. Бесконечная, как тайга. – Думаете, дружба такие вещи выдерживает? Нет. Но Павел… он писал мне. Всю дорогу писал. Посылки посылал. Не бросил.

Нечаев молчал. Он знал эту породу людей – лагерники. Они либо ломались вконец, либо становились тверже стали. Гуревич был из вторых.

– Вы вчера звонили. Про кольцо.

Гуревич оглянулся. Движение было почти неуловимое, но Нечаев его заметил. Привычка. Проверить, нет ли "хвоста".

– Кольцо у меня, – тихо сказал Гуревич. – Вернее, было. Павел передал его за два дня до смерти. Через одного человека. Сказал: «Левка, сохрани. Если со мной что случится – отдай следователю Нечаеву. Только ему».

– Почему мне? – Нечаев нахмурился. – Я его не знал.

– А он тебя знал. – Гуревич достал из кармана потертого пиджака небольшой сверток, замотанный в промасленную бумагу, и пододвинул по столу. – Ты ему помог когда-то. В сорок шестом. Дело о хищении на заводе. Там трофейное оборудование пропало. Павла тогда чуть не посадили. А ты нашел настоящих. Помнишь?

Нечаев помолчал, перебирая в памяти события десятилетней давности. Дело «Красного пролетария». Точно. Тогда действительно чуть не пострадал ни в чем не повинный инженер. Воронцов? Нет, фамилия была другая. Но могло быть, что Воронцов работал на смежном предприятии и попал под подозрение.

– Смутно, – признался он, разворачивая бумагу.

Кольцо лежало на его ладони. Тяжелое, золотое, с витым узором. Точно такое же, как на фотографии. Нечаев повернул его – и замер. С внутренней стороны была едва заметная гравировка. Не инициалы, не дата. Три слова: «Берлин, май 45-го».

– Он говорил что-нибудь? – спросил Нечаев, пряча кольцо в карман.

– Говорил, что боится. – Гуревич снова оглянулся. – Что вокруг него что-то происходит. Что люди, с которыми он работает, не те, за кого себя выдают. Он был физиком, Павел. Умнейший человек. Работал в НИИ-42, за «колючкой», знаете такие? Ядерщики. Он говорил, что там есть одна разработка. Трофейная, из Германии. Еще сорок пятого года. И что кое-кто хочет ее… приватизировать, что ли. Не для страны, а для себя.

– Для себя – это как?

– А вот этого не знаю. – Гуревич развел руками. – Он боялся говорить подробно. Боялся, что прослушивают. Сказал только, что, если с ним что-то случится, нужно найти вас и отдать кольцо. Сказал, что кольцо – это ключ. А к чему – я не знаю.

Нечаев сжал кольцо в кармане. Ключ. От чего? От сейфа? От тайника? Или просто символ, который должен был привести следователя к Гуревичу?

– Почему вы сразу не пришли? – спросил он.

– Я только вчера узнал, что Павла убили. – Гуревич сглотнул. – Сижу в своей каморке, слушаю радио. А там – сообщение: «Несчастный случай с видным ученым». Самоубийство, говорят. А я знал Павла. Он бы не застрелился. Никогда.

– Откуда такая уверенность?

Гуревич посмотрел на Нечаева долгим, тяжелым взглядом.

– Потому что мы вместе в Берлин входили. В сорок пятом. Я – военный переводчик, он – молодой специалист, лейтенант, в группе по поиску научных разработок. Мы там такое видели… такое, от чего стреляются, но не через десять лет, а сразу. Павел был крепче стали. Его лагеря сломать не смогли, а вы думаете, бытовая депрессия сломала? Нет, Нечаев. Его убрали. И убрали за то, что он слишком много знал про ту самую разработку.

– Какую разработку? – Нечаев подался вперед.

– Немецкую. «Проект Фау-3». – Гуревич понизил голос до шепота. – В сорок пятом наши нашли в Тюрингии подземный завод. Там делали не ракеты. Там делали то, что должно было заменить уран. Какое-то вещество, которое может дать энергию без атомного реактора. Или бомбу, которая не оставляет радиации. Павел тогда с ума сходил от восторга. А потом пришли люди из «Смерша», все документы забрали, немцев-ученых вывезли, и проект засекретили так, что сам Берия, говорят, не все знал.

Нечаев молчал, переваривая услышанное. Трофейные разработки, немецкие ученые, закрытые НИИ – это была его стихия. Он знал, что после войны в Союз вывезли тысячи специалистов и вагоны документации. Знал, что многое до сих пор лежит под грифом «Сов. секретно». Но чтобы замена урану? Это пахло не просто уголовщиной. Это пахло изменой Родине в особо крупных размерах.

– И кто сейчас этим занимается? – спросил он.

– А вот это, Нечаев, вам и предстоит узнать. – Гуревич поднялся, поправил кепку. – Я свое дело сделал. Кольцо передал. Дальше вы.

– Стойте, – Нечаев тоже встал. – Где вы остановились? Как вас найти?

– Не надо меня искать. – Гуревич уже шел к выходу. – Если понадоблюсь – сам найду. Берегитесь, майор. Вас, наверное, уже ищут. Ступин ваш – он не просто так дело закрыл. Он прикрывает кого-то. Или боится кого-то. А люди, которые боятся, – опасные люди.

Дверь пирожковой хлопнула. Нечаев остался стоять посреди чада и вони, сжимая в кармане золотое кольцо с гравировкой «Берлин, май 45-го».

Он вышел на улицу, когда морось сменилась мелким, противным дождем. Закурил, прикрывая «Беломор» ладонью. В голове гудело.

Воронцов работал в НИИ-42. Надо туда. Но как? Просто так, с улицы, в режимный объект не войдешь. Нужен официальный запрос, санкция прокурора. А Ступин санкцию не даст. Ступин вообще, кажется, сделает все, чтобы Нечаев к этому делу больше не подходил.

Значит, нужно идти в обход.

Нечаев докурил, бросил окурок в урну и заковылял к остановке. Надо было заехать в управление, сделать вид, что смирился с закрытием дела. А вечером… вечером он навестит кое-кого из старых знакомых. Тех, кто еще помнил Берлин сорок пятого.

Троллейбус подошел сразу, набитый битком. Нечаев втиснулся на заднюю площадку, ухватился за поручень. Рядом терлись двое парней в узких брюках и ярких галстуках – стиляги, мать их. Один, с усиками, как у таракана (точно, как тетя Клава говорила), громко обсуждал с приятелем какую-то пластинку.

– Ты слышал? Эллингтон! «Караван»! У Козлова на Кропоткинской будет вечеринка. Девчонки будут, американские трофейные фильмы покрутят. Приходи.

Нечаев отвернулся к окну. За мокрым стеклом плыла Москва – серая, усталая, но уже чувствующая приближение весны и чего-то еще. Чего-то, что называли «оттепелью».

Он вспомнил Настю. Усики, как у таракана. Неужели она с такими якшается? Надо будет вечером поговорить строго. А пока – работа.

Троллейбус дернулся, остановился. Народу набилось еще больше. Нечаев почувствовал вдруг острую боль в ноге и чей-то пристальный взгляд в затылок. Он резко обернулся.

В толпе мелькнуло знакомое лицо. Человек в сером плаще, с газетой под мышкой, стоял у выхода и смотрел прямо на Нечаева. Взгляд был тяжелый, немигающий. На секунду их глаза встретились. Потом троллейбус качнуло, двери открылись, и человек вышел.

Нечаев рванул к выходу, но толпа стиснула его, а проклятая нога не давала быстро двигаться. Когда он выбрался на тротуар, серого плаща и след простыл. Только дождь хлестал по лужам, да редкие прохожие спешили по своим делам.

«Показалось? – подумал Нечаев. – Или нет?»

Он постоял минуту, промокший до нитки, потом махнул рукой и зашагал к управлению. Надо было торопиться. Времени оставалось мало. Он чувствовал это кожей – той самой кожей, которая за десять лет работы в уголовном розыске научилась чуять опасность за версту.

Золотое кольцо жгло карман.

Глава 3. Тени съезда

Москва встречала май холодным ветром с Москвы-реки и странным, тревожным оживлением у газетных киосков. Нечаев шел по Кузнецкому мосту, и привычная боль в ноге сегодня казалась особенно назойливой – к дождю, наверное. Апрель в этом году выдался слякотным, но люди уже щурились на робкое солнце, словно пробуя его на вкус после долгой зимы.

Он остановился у витрины гастронома № 1 на улице Горького и замер. Там, где еще неделю назад седоусый колхозник протягивал вождю сноп пшеницы, теперь красовалась банальная пирамида консервных банок. Портреты Сталина исчезли. Сначала из витрин, потом из кабинетов, потом из сердец – или не из сердец, кто знал? Нечаев вспомнил, как в сорок пятом, когда брали Берлин, они кричали «За Сталина!». А теперь это имя шептали на кухнях, оглядываясь на двери.

В управлении его ждал сюрприз. Едва он переступил порог, как из кабинета полковника Ступина высунулся перепуганный лейтенант:

– Павел Андреич, вас срочно. Сам…

Нечаев козырнул и вошел. Ступин сидел за столом, барабаня пальцами по зеленому сукну. Перед ним лежала раскрытая папка – дело Воронцова.