Константин Погудин – Кольцо для пепла (страница 1)
Константин Погудин
Кольцо для пепла
Глава 1. Чужой праздник
Апрельская слякоть хлюпала под сапогами, норовя затечь за голенище. Павел Андреевич Нечаев прикурил от сырой спички с третьей попытки, жадно затянулся и, прихрамывая, зашагал к подъезду. Дом на Котельнической набережной высился над Москвой-рекой, как гранитный страж новой эпохи. Элитный. «Генеральский». Здесь пахло не щами из коммунальной кухни, а дорогим табаком и казенным спокойствием.
Нечаев таких домов не любил. Здесь все было слишком чисто, слишком тихо. И трупы здесь, думал он, должны быть такими же аккуратными – чтобы без шума, без лишней крови, желательно с запиской, где все объяснено.
В прихожей квартиры на седьмом этаже пахло валерьянкой и ладаном. Майор кивнул дежурному, предъявил корочки и прошел в кабинет. Тело уже увезли, остался только меловой контур на паркете возле тяжелого письменного стола и кисловатый запах пороха, который не выветривался даже сквозь затхлую роскошь тяжелых портьер.
– Стрелял из нагана, – доложил молоденький лейтенант, вытягиваясь перед майором. – В висок. Пуля навылет. Записка на столе.
Нечаев взглянул на листок под стеклом. Крупный, нервный почерк:
– Почерк экспертам, – бросил он лейтенанту, не оборачиваясь. – Вдова где?
– В спальне, товарищ майор. Врач с ней. Сердечные капли.
– Зовите.
Вдова, Анна Сергеевна, оказалась женщиной лет тридцати пяти, красивой той холодной, музейной красотой, которая быстро увядает без должного ухода. Сейчас она была бледна, глаза опухли, но даже в горе она держала спину прямо, как аршин проглотила.
– Майор Нечаев, – представился он, присаживаясь на краешек стула. Нога заныла сильнее, предвещая дождь. – Соболезную. Понимаю, тяжело, но вопросы задать нужно. Скажите, Анна Сергеевна, муж в последнее время был сам не свой? Жаловался на что?
– Нет, – голос у вдовы был ровным, как стекло. – Работа, конечно, тяжелая. Секретный объект. Он никогда не рассказывал. Но домой возвращался уставшим, но спокойным. Мы… мы собирались на майские на дачу. Он сам предложил.
– Ссор не было?
– Что вы! Мы душа в душу. Павел Алексеевич был замечательным мужем.
Нечаев слушал и чувствовал фальшь. Слишком правильно. cлишком гладко. Слова были как камешки, которые женщина доставала из мешочка и выкладывала на стол по порядку. Он оглядел комнату. На тумбочке – фотография в рамке: молодой ученый, тот самый Павел Алексеевич Воронцов, и она, в подвенечном платье. Счастливые.
– Можно взглянуть? – Нечаев взял фотографию. На снимке рука Воронцова лежала на плече жены, и на безымянном пальце явственно поблескивал массивный золотой обручальный перстень. – Он всегда носил кольцо?
Вдова моргнула. Впервые в ее глазах мелькнуло что-то живое – растерянность? Страх?
– Всегда, – ответила она чуть тише. – Мы двадцать лет назад поженились, еще студентами. Он говорил, что кольцо – это его талисман. Никогда не снимал.
– А сегодня? – Нечаев прищурился. – На руке кольца не было. Следователи не нашли.
– Не знаю, – Анна Сергеевна вдруг схватилась за виски. – Голова болит. Я… я не помню. Может, снял, когда руки мыл? Или в сейфе?
– Где сейф?
– В кабинете. За портретом Менделеева.
Нечаев, кряхтя поднялся, прошел в кабинет. За портретом обнаружился вмурованный в стену сейф. Закрыт. Кода вдова не знала.
– Вскрыть, – приказал он.
Через час приехали специалисты. В сейфе лежали паспорт, облигации, ордена и толстая пачка немецких марок, перетянутая аптечной резинкой. Никакого кольца.
– Трофейные? – кивнул на марки Нечаев.
– Работа, – пожал плечами эксперт. – Он же физик. Могли и в командировке дать.
Нечаев забрал фотографию, записку и уехал в управление. Нога ныла нещадно. Хромая, он поднялся к себе в кабинет – тесную клетушку с выцветшими обоями, где на подоконнике вместо цветов стояла пепельница, полная окурков «Беломора».
Он снова смотрел на фото. Кольцо было простое, но заметное – широкое, золотое, витой работы. Такие делали в двадцатых, еще в артелях. Снять его просто так, перед смертью? Зачем? Чтобы не мешало спускать курок? Чушь. Если человек решил застрелиться, его мало волнует, мешает кольцо или нет.
В дверь постучали.
– Павел Андреевич, – заглянул лейтенант. – Тут это… дело Воронцова. Вам велено передать, что оно закрыто. Самоубийство на почве нервного истощения. Бумаги уже подписаны.
– Кем велено?
– Полковник Ступин звонил. Лично.
Нечаев усмехнулся. Ступин. Старый лис, который нюхом чуял, откуда ветер дует. Если Ступин так спешит закрыть дело, значит, ветер дует из очень высоких кабинетов.
– Закрыто, значит, – повторил Нечаев, глядя на фотографию. – А кольцо, лейтенант, ты не видел? Золотое, витое. С пальца ученого перед смертью исчезло.
– Может, украл кто? – пожал плечами лейтенант. – Из домработниц, например. В таких домах прислуга вороватая бывает.
– Может, и так, – согласился Нечаев. – А может, и нет. Иди.
Он остался один. За окном смеркалось. Внизу, на набережной, зажглись фонари, отражаясь в мокром асфальте. Из приемной глухо доносился голос диктора, передававшего последние известия. Говорили о мире во всем мире, о досрочном выполнении плана и о великом значении решений XX съезда.
Нечаев крутил в пальцах фотографию. Что-то здесь было не так. Ученый-физик, работающий над атомным проектом, собирается на дачу, счастлив в браке, а потом вдруг садится за стол и стреляет себе в висок, оставив пафосную записку. И перед этим прячет или теряет обручальное кольцо, которое носил двадцать лет.
Он закурил. Дым пополз к потолку. За стеной, в коммуналке, заиграло радио – кто-то крутил ручку настройки, ловя «вражеские голоса». Сквозь шипение пробилась мелодия. Гленн Миллер. «Серенада лунного света». Нечаев прикрыл глаза. Жена, покойница, любила эту музыку. Танцевали под нее в сорок четвертом, в госпитале, когда он только вернулся с фронта без двух пальцев на ноге и с осколком в берцовой кости.
– Эх, Катя, – прошептал он в пустоту.
Дочь, Настя, наверное, уже пришла из школы. Сидит на кухне, грызет сухарь, ждет отца. А он сидит здесь и думает о кольце, которое никто, кроме него, не ищет.
Зазвонил телефон. Звонок был резким, требовательным.
– Нечаев, – ответил он.
– Павел Андреевич? – голос в трубке был незнакомым, тихим, с хрипотцой. – Я по поводу Воронцова. Не по телефону. Встретиться надо.
– Кто говорит?
– Завтра. В девять. У Никитских ворот. Там, где пирожковые. Приходите один. Я знаю, куда делось кольцо.
В трубке щелкнуло. Нечаев посмотрел на нее, потом на часы. Половина десятого. Завтра в девять.
Он медленно положил трубку. Нога ныла. Дождь за окном усилился, барабаня по карнизу. Майор Нечаев, следователь по особо важным делам, сидел в прокуренном кабинете и смотрел на фотографию мертвого физика. Золотое кольцо на пальце счастливого жениха двадцатилетней давности насмешливо поблескивало в свете настольной лампы.
Дело, которое только что закрыли, только начиналось.
Глава 2. Пирожковая у Никитских
Утро встретило Нечаева болью в ноге и запахом пережаренного лука из коммунальной кухни. Он лежал на скрипучей кровати, глядя в высокий потолок с лепниной, которая еще помнила времена доходных домов, и слушал утреннюю симфонию: шипение примусов, грохот ведер, ссору соседок из-за очереди к плите.
– Павел Андреич! – голос тети Клавы, их «генерала» по кухонным делам, пробивался сквозь дощатую дверь, как сирена воздушной тревоги. – Настя ваша опять половину моего молока выхлебала! Совсем стыда нет, девка белобрысая!
Нечаев вздохнул, сел, растирая онемевшую ногу. Из-за ширмы, отделявшей угол дочери, донеслось сонное сопение. Насте было пятнадцать, и с некоторых пор она спала так, будто разгружала вагоны, – и разбудить невозможно, и совесть потом мучает.
– Клавдия Степановна, я куплю, – крикнул он в дверь, натягивая брюки. – Сегодня же куплю три литра.
– Купит он! – дверь все же приоткрылась, и в щель просунулось багровое лицо соседки. – Ты, Павел Андреич, лучше за девкой своей гляди. Вчерась опять в коридоре с этим… как его… с усиками, как у таракана, шушукалась. Стиляга поганый. Достукается она у тебя.
Дверь захлопнулась. Нечаев потер переносицу. Настя. Матери нет, он на работе сутками, а вокруг Москва, которая после смерти «отца народов» как с ума сошла. Молодежь джаз слушает, ботинки на толстой подошве таскает, девки красятся, как заграничные. Хорошо это или плохо? Он не знал. Война отняла у них детство, может, хоть молодость не отнимет?
Настя так и не вышла завтракать. Нечаев оставил на столе пять рублей и кусок хлеба с маргарином, накинул плащ, который помнил еще финскую кампанию, и, припадая на правую ногу, вышел в серое апрельское утро.
К Никитским воротам он добрался пешком. Троллейбусы были набиты битком, а нога после сырой ночи требовала осторожности. Москва просыпалась медленно, неохотно. Дворники мели тротуары, сгребая в кучи прошлогоднюю листву и окурки. У газетных киосков уже толпился народ – жаждали новостей. Все ждали чего-то после съезда. Ждали правды, хотя боялись ее до колик.
Пирожковая у Никитских ворот помещалась в полуподвале. Пахло там так, что у любого голодного слюнки текут, а сытого мутит: чад, прогорклое масло, дешевый кофе с цикорием и кислые щи. Нечаев спустился по скользким ступеням, огляделся.