Константин Паустовский – Люди страны чудес (страница 33)
— Заведующего.
— Она на городском партийно-хозяйственном активе.
— А кроме нее?
— Никого.
— А вы?
— А я посторонняя.
Словом, все шло как и должно было идти тринадцатого числа любого месяца. Я задал последний вопрос.
— Скажите, товарищ посторонняя, вам не приходилось сталкиваться с детскими садами?
— Приходится. И довольно часто, — усмехнулся голос, подчеркнув настояще время слова «приходится».
Тринадцатое число обязывало, и я не спросил, а совершенно безапелляционно заявил:
— Ну, так, значит, вам приходилось сталкиваться с образцовым детским садиком. Был такой в 1935 году.
— Я была его заведующей.
От неожиданности я растерялся и даже ойкнул. Администратор, приподняв голову, навела на меня свои очки-плюсы, и в них я прочитал молчаливую, но выразительную тираду о правилах приличного поведения в общественных местах.
— Его снимали для союзной кинохроники, — еще не веря удаче, сказал я.
— Я стала заведующей немного позднее.
— И вы можете, — спросил я с робкой надеждой, — подсказать, кто сейчас есть в городе из работавших там в 1935 году?
— Записывайте, — усмехнулся голос. — Ольга Дмитриевна Панина. Сейчас она на пенсии, а тогда работала воспитателем и, мне помнится, ее снимали в кино. И еще Па… Па… да, правильно, Александра Михайловна Панова. Она и сейчас работает. Ольга Дмитриевна живет где-то неподалеку от телестудии. Если вы завтра позвоните мне по телефону (называет номер), я вам скажу ее точный адрес.
— Я с собой привез пленку того самого киноочерка, — сообщил я.
— О! Как бы посмотреть? — теперь заволновалась уже моя собеседница.
— Завтра. Я вам позвоню.
— Буду благодарна. Все-таки тридцать лет. И сохранилась?
— Конечно. Приходите.
— Непременно.
Я осторожно, как величайшую драгоценность, опустил трубку на рычаг и посмотрел благодарным взглядом на администратора с выпуклыми очками-плюсами. Она поправила телефон и заворчала на людей, которые не дают спокою на работе. Но даже это не могло испортить моего настроения. Меня не волновало отсутствие номера, я не очень-то думал об официальной части командировки: день, которой начался такой удачей, не мог кончиться плохо. Это я предчувствовал заранее.
…И пусть после этого говорят о приметах. 13 июня я сумел найти, правда приблизительные, координаты еще пяти человек, которые имели то или иное отношение к образцовому детскому саду, сделал все свои служебные дела, получил номер с телефоном, а вечером шел к Ардуановым, точнее к жене того самого Ардуанова, именем которого назван один из переулков города, того самого прославленного бетонщика Мирзахита, пермского грузчика, который приехал в Березники и возглавил бригаду татар и башкир. Одна эта фамилия наполнена героикой молодого города.
Я шел туда, потому что мне сказали, что все дети Ардуанова, все до одного, воспитывались в образцовом детском садике.
О том, что дети Мирзахита ходили в образцовый детский садик, мне сказала теперешняя заведующая. Она же сказала мне адрес Ардуановых. «Это на улице Челюскинцев, кажется, дом № 6. Найдете?»
Найду ли я?..
Да как я не найду, если сам с 1941-го два года жил на этой самой улице Челюскинцев.
Найду?.. Она спрашивает меня, а сама говорит «дом № 6», хотя ни один уважающий себя старый березниковец, к каковым я себя и причисляю, не скажет об этих серых, мрачноватых, барачного типа четырехэтажных коробках «дом». Домик! — так называли их раньше.
Да, я, конечно, найду этот домик № 6. Только мне очень грустно от мысли, что лишь сейчас, когда мне за тридцать, я узнаю, что два года жил по соседству с прославленным Ардуановым, с не менее знаменитыми Вотиновым и Шарафутдиновым, людьми, которые были известны всей стране. А учился я тогда уже в пятом классе: пора было уже знать лучших людей города, которые каждый день проходили по той же улице, что и ты, заходили в такие же дома, что и ты. Березники — город моего сознательного детства. Он накрепко вошел в мое сердце, и я всегда с гордостью говорю, что я коренной березниковец. Но теперь я начинаю понимать, что любил бы этот город намного больше, если бы в школе наряду с законами и теоремами алгебры и геометрии узнал бы его историю, лучших людей.
Наверно, в этом трудно обвинять учителей.
Тогда, в начале сороковых годов, нелегко было смотреть на знатных современников своих, дети которых приходили к вам в класс, с исторической перспективой. Может быть, еще в этом виновата война: она обокрала нашу любознательность, не оставила нам на нее сил. Впрочем, не надо отвлекаться, и так слишком далеко каждый раз уводят меня воспоминания.
Квартиру Ардуановых я нашел сразу. Первая встречная женщина показала мне нужный подъезд.
— Да вот и она сама сидит, — показала женщина на высокую старушку в пестром платье. — Они завтра переезжают на новую квартиру.
Я подошел, спросил Ардуанову, представился. Старая женщина с коричневым лицом, на котором пергаментными трещинками густо лежали морщинки, протянула мне сухую, негнущуюся ладонь и вопросительно посмотрела на меня, потом на рядом стоявшую женщину.
— Она плохо знает по-русски, — объяснила мне та. — Вы сначала рассказывайте мне, а я буду переводить. И пройдемте в комнату. Что на улице стоять?
Это была какая-то дальняя родственница Ардуановых, которая пришла к ним, чтобы помочь в сборах на новую квартиру.
Жена Ардуанова и на самом деле плохо знала русский. Мы с трудом объяснили ей, что я хочу узнать, в каком году ходили в детский садик ее дети.
Ардуанова с помощью переводчицы торопливо рассказала о сыне, который работал начальником какой-то базы снабжения, о дочери — она на строительстве, о втором сыне, недавно закончившем институт и теперь работающем инженером в Сибири.
Я слушал торопливую и сбивчивую речь старой татарки и вспомнил, что писали об Ардуанове. Он много работал и много учился. Он был лучшим каменщиком и заставил выйти в люди свою бригаду, набранную из грузчиков прикамских городов, из башкир и татар, у которых и знаний, и опыта, и культуры было маловато. Он стал мастером на химическом заводе, когда закончилось строительство. Он был уважаемым человеком. Он стал культурным человеком, хорошим специалистом.
Его жена, прожившая в Березниках тридцать с лишним лет, так и не научилась как следует говорить по-русски. И совсем не такой представлял я себе жену знаменитого в Березниках человека. Я долго сомневался, стоит ли писать такое о жене Мирзахита Ардуанова.
А потом решил: да!
Стоит, потому что не будь революции, не подними партия вчерашних грузчиков, крестьян, неграмотных людей на большие дела — не написал бы об Ардуанове Паустовский, не сообщалось бы о нем во всех справочниках о Березниках и Пермской области.
Жена Ардуанова плохо говорит по-русски…
Дети есть дети, они требовали времени, много времени. Много времени требовалось и «самому», чтобы стать тем, кем он стал. Он был, наверно, плохим помощником по дому: это легко предположить — работали ардуановцы много и тяжело.
Но его жена сделала свое дело. Дети теперь взрослые, самостоятельные — вот награда за ее самопожертвование.
Ардуанова переехала на следующий день на другую квартиру: в старой не было горячей воды. Город помнит семьи своих лучших людей, даже после смерти героя.
В гостиницу я возвращался медленно. Было щемяще приятно пройти по тротуару, над которым тополи уже сомкнули свои кроны (тогда, раньше, они только поднимали свои шапки листьев), наступить ногой на столбик ограждения, отделявшего скверик от дороги. Эти столбики были и раньше. Конечно, теперь я уже не смогу пройти по поперечным треугольным брускам, что вытянулись от столбика к столбику вдоль тротуара — не выдержат, но до чего же сладка ты, память детства. Много ли было надо, чтобы почувствовать себя счастливым, — пройти по двум пролетам и сделать поворот на остром столбике. Только и всего…
Трудно работать в городе своего детства.
Я просматриваю написанное и вижу, что не только работать, но и писать трудно. Слишком затягивается рассказ о поиске, а говорить нужно о людях. Поэтому я сейчас сделаю так: перескочу в рассказе подальше вперед, а за собой, как говорится в таких случаях, зарезервирую право возвращаться, если потребуется, назад. Итак, мой рассказ о Павле Богомолове.
Павел Богомолов
Посмотрели бы вы на бравых моряков, стоявших на борту великолепного корабля, который был сделан воспитателями детского сада. Не надо быть хорошим физиономистом, чтобы уверенно сказать: вон тот парнишка с рупором в руках спит и видит себя капитаном дальнего плавания, избороздившим моря и океаны.
Таким и выглядел тридцать лет назад «лихой моряк» — Павел Богомолов. Нет, он не стал капитаном дальнего плавания, хотя и отдал флоту три года с лишним. Он слесарь контрольно-измерительных приборов и автоматики на Березниковском титано-магниевом комбинате.
На его след меня навела Александра Михайловна Панова, с которой мы встретились на следующий день после приезда и которая очень помогла в моих поисках. Она вспомнила не только фамилию Павла, но и адрес его родителей. Они тоже жили на знаменитой улице Челюскинцев. А родители рассказали, как найти своих сыновей. Именно так — «рассказали». Когда родители и дети живут в одном городе, они не знают точных почтовых адресов.
— Павлик живет в центре. Знаете, где музей и кафе. А рядом большой сквер. Подниметесь на второй этаж. Только сейчас вряд ли вы сумеете разыскать его: только что получил диплом об окончании техникума, взял недельный отпуск и пропадает на рыбалке — отдыхает. Нелегко ему далась учеба.