Константин Маркус – Междуречье (страница 2)

– Еду, – сказал я, уже натягивая куртку. – Скажи ей, что я еду.

-–

Бабушка жила в старом городе, в деревянном доме, которому было лет сто, не меньше. Дом пах деревом, яблоками и еще чем-то неуловимым – может быть, временем. В детстве я думал, что так пахнут сказки.

Больница встретила запахом хлорки и казенного равнодушия. Бабушку я нашел в палате на втором этаже, у окна. Она сидела на кровати, подложив под спину подушку, и смотрела на дождь. Увидела меня – и улыбнулась так, будто я ей самый дорогой подарок сделал.

– Тимочка, – сказала она тихо. – Приехал. А я знала, что приедешь.

Я сел рядом, взял ее руку – сухую, теплую, в мелких коричневых пятнышках.

– Ты как? Что случилось?

– Да ерунда, – она махнула рукой. – Пол помыла, а половик скользкий попался. Глупость. В моем возрасте уже нельзя полы мыть, наверное. Надо нанимать кого-то, а я все сама да сама.

– Ты бы побереглась, – сказал я, и голос мой предательски дрогнул.

Бабушка внимательно посмотрела на меня. Глаза у нее были светлые, прозрачные, как вода в роднике. Она всегда видела больше, чем ей говорили.

– А у тебя что случилось, Тимочка? – спросила она. – Не ври, я же вижу.

И я рассказал. Про Катю, про работу, про то, что чувствую себя пустым местом, которое только занимает место. Про то, что даже не знаю, зачем просыпаюсь по утрам.

Бабушка слушала молча, гладила меня по руке и кивала.

– Эх, Тимочка, – сказала она, когда я закончил. – Ты знаешь, я ведь тоже когда-то была молодой. И мне тоже казалось, что все идет не так. Что я не там, не с теми и не то делаю.

Она помолчала, глядя в окно. Дождь все моросил, серый и унылый.

– А потом я поняла, – продолжила она. – Что этот мир – не единственный. Что есть другие места. Другие жизни. И что иногда нам снятся не просто сны.

Я замер.

– Бабушка… ты о чем?

Она перевела на меня взгляд, и в глазах ее мелькнуло что-то озорное, почти детское.

– А ты думал, ты один такой? – усмехнулась она. – Я тоже всю жизнь видела сны. Чужие миры, странные города, людей, которые говорили на непонятных языках, но я их понимала. Я думала, это просто фантазия. А потом… потом поняла, что это правда.

– Какая правда?

– А такая, – бабушка вздохнула. – Мы, Тимочка, странники. Не в этом мире, так в других. Наша душа не прирастает к одному месту, она летает. Во сне мы возвращаемся туда, откуда пришли. Или куда потом уйдем. Я так и не поняла до конца. Но знаю одно: это не просто сны.

Я смотрел на нее и не верил. Не то чтобы не верил – я всю жизнь думал, что я один такой. Чокнутый, который помнит несуществующие города и скучает по людям, которых никогда не видел наяву.

– И что мне делать? – спросил я тихо.

– Ничего особенного, – бабушка улыбнулась. – Просто не бойся. Когда придет время – иди. Не оглядывайся. Я вот оглядывалась всю жизнь, боялась сорваться, боялась, что тут без меня не справятся. А теперь поздно. Тело уже не то, не дойти.

Она сжала мою руку крепче.

– А ты иди, Тимочка. Ты молодой. Тебе еще можно. Ты там нужнее, чем здесь.

Я хотел спросить, откуда она знает, хотел расспросить про ее сны, про миры, про то, как она жила с этим знанием, но в палату зашла медсестра и сказала, что посетителям пора.

– Я еще приду, – пообещал я, целуя бабушку в лоб.

– Приходи, – кивнула она. – Но если не успеешь – не расстраивайся. Я тебя все равно увижу. Во сне.

-–

Домой я вернулся затемно. Дождь кончился, но небо оставалось тяжелым, низким. Я сидел на кухне, пил чай и думал о бабушкиных словах.

«Ты там нужнее, чем здесь».

Интересно, где это – «там»?

Часа в два ночи зазвонил телефон. Мама. Голос срывающийся, заплаканный.

– Тим… бабушка… она уснула и не проснулась. Врачи говорят, сердце. Тима, она же только вчера с тобой разговаривала, она же нормально себя чувствовала…

Я слушал и молчал. А внутри было странно пусто и светло. Как будто что-то важное ушло, но оставило после себя не боль, а тихий теплый свет.

– Я приеду, мам, – сказал я. – Завтра. Или послезавтра. Я сейчас не могу.

Я положил трубку, сел на пол, прямо посреди комнаты, и закрыл глаза.

– Спасибо, бабушка, – сказал я шепотом. – За всё спасибо. И за сны спасибо. Я понял. Я не буду бояться.

В ту ночь я не ложился спать. Просто сидел и ждал. Чего – не знаю. Может быть, знака. Может быть, приглашения, которое она обещала.

Под утро я уснул сидя, прислонившись спиной к дивану.

-–

Я стоял на берегу реки. Вода была янтарной, прозрачной, и в ней отражалось небо – не такое, как дома, а фиолетово-розовое, с двумя маленькими лунами.

Надо мной склонилась женщина. Не старая, но с очень внимательными глазами. В них была глубина, как в той реке.

– Ты пришел, – сказала она. Не спросила, а просто констатировала факт. – А я думала, ты еще помучаешься.

– Бабушка сказала идти, – ответил я. Голос звучал странно, как будто не мой.

– Умная была женщина, – кивнула та. – Я Эли. Добро пожаловать в Междуречье. Ты устал?

– Не знаю, – честно ответил я. – Кажется, я вообще ничего не знаю.

– Это хорошо, – улыбнулась Эли. – Знания здесь мешают. Пойдем, Тимур. Я напою тебя чаем, и ты мне всё расскажешь. А потом мы подумаем, что с тобой делать. Устраивайся, ты теперь надолго.

И она протянула мне руку.

-–

Я проснулся от того, что затекло плечо.

В комнате было серое утро, за окном орали дворники, где-то лаяла собака.

Но на губах оставался привкус. Не чая, нет. Чего-то другого.

Я встал, подошел к окну, посмотрел на серый город, на мокрые крыши, на бесконечные вереницы машин.

– Ну что ж, – сказал я вслух. – Попробуем еще раз.

Я закрыл глаза и попытался вспомнить янтарную воду, фиолетовое небо, две луны и женщину с внимательными глазами.

Ничего не вышло. Сон ушел, оставив только послевкусие и странное, щемящее чувство в груди – как будто я только что потерял что-то очень важное, но еще не понял, что именно.

Или наоборот – нашел.

Глава 3

в которой я окончательно прощаюсь со всем, что имел

Похороны были во вторник.

Странное дело – солнце, которое пряталось всю неделю, решило выглянуть именно в этот день. Яркое, почти летнее, оно заливало кладбище золотистым светом, делая происходящее еще более нереальным. Как будто оператор ошибся с освещением в трагической сцене.

Мама плакала все время. Тихо, в платочек, чтобы никто не видел. Тетя из другого города, которую я видел раза три в жизни, громко причитала и хваталась за сердце. Соседки бабушкины, старушки в темных платках, стояли кучкой и перешептывались.