Константин Лесницкий – Сердце в огне (страница 3)
Синий квадратик.
– Извольте пропустить ход! – передразнил его капюшон, но не едко, пытаясь спародировать, а мрачно, с угрозой. Что значилось в этом, понять было нельзя.
Длинный прокашлялся, поднеся крепко сжатый кулак ко рту, а потом опустил его на стол, не разжимая. Игра, которой они были заняты, являлась гремучей смесью из всего – невозможно понять ни правил, ни цели. Каждый круг порядок действий с предметами то перетасовывался, то менялся совсем. Фигурки то участвовали в игре, то нет, то король бил даму, то дама короля, количество фишек то влияло на выигрыш, то служило исключительно на потеху порочной жажде к накопительству.
– Ещё дай.
Длинный глянул вбок, столкнувшись с протянутой синей рукой с чёрными ногтями, загнутыми, отрощенными до лезвийной остроты.
– Позвольте… – растянул он белую улыбку. – Дело в том, что сигареты у меня не бесконечные, и они стоят недёшево. Как бы я ни хотел, я не располагаю больше возможностью вас угощать.
Капюшон не двигался, словно на картинке. Видимо, он осознал, что тайна его личности оказалась раскрыта из-за неудачно поставленной на стол керосинки, давшей чуть больше света, чем было необходимо.
Одну сигарету капюшон положил на стол перед собой, откладывая удовольствие, а вторую закурил. Движения стали быстрыми. Спешил сделать затяжку.
Картёжная – самая нейтральная из всех нейтральных территорий в Подсердечье, длинный знал это. Здесь раб и хозяин сидят вместе, пьют из одной бутылки, едят из одной кастрюли. Ему ничто не могло грозить, нет, совершенно не могло грозить, но откуда же тогда эти валы, расходящиеся льдом по его коже, и почему становится жарче, если конфорки уж давно выключены…
Почки хлестали с горла. Не помогало. Они слегка засмеялись без всякой причины и медленно, как на шарнирах, повернулись к длинному.
– А давай вот, это… Узнаем друг друга получше!
Тот от неожиданности ударился затылком о дверь. Горка фишек рассыпалась. Он начал собирать их по одной.
– Да… Так и быть. Почему нет.
– Хорошо! Вот ты, – спросили они. – Ты веришь?
– В кого, простите? В Великана?
– Нет. В бога.
– В Великана не верю. В бога верю.
– Не понимаем, – сами пожалели, что спросили. – Это ещё как?
По спинам стекал пот. Обе они были абсолютно голые.
– А потому что я богопротивен, значит, бог таки есть!
Длинный рассмеялся. Почки на секунду застыли, а потом вдруг ка-а-ак расхохотались. Они завизжали и завалились на спины, принявшись бить ногами по столу, причём ступни рассекали воздух с поразительной одновременностью, точь в точь как отражения в зеркале.
Фигурки посъезжали со своих делений, столбики фишек превратились в кучки. Длинный смеялся то громче, то тише, Почки то валялись с визгами, то поднимались, вытирая слёзы. Они пытались поймать момент, чтобы перестать смеяться, поглядывая друг на друга, но никак не могли, и смеялись, смеялись через силу…
Почему они смеются?
Рядом с капюшоном сидел монстр. Громадный обугленный скелет в таком же балахоне, только на тридцать размеров больше. Он упирался спиной в потолок, нависая прямо над его макушкой, пожирая его пустыми глазницами, излучающими багровый свет, крепко сжимая гранитные зубы, не издавая ни звука. Капюшон уже раз сто покосился на свою кружку, видя в ней отражение красного сияния, пытаясь понять, наяву ли это. Может, он один его видел?
Почему они смеются?
– А что же там на поверхности? – не переставал скалиться длинный, щёки затекли. – Червячок не принёс?
– А мы там уже давненько не были. Тут блуждаем. Попьяне!
– А-а, вот как. Пить меньше надо, дамочки.
– Да мы ихор в последний раз отведывали ещё два урожая назад! С тех пор ни глотки в каплю.
– А как же водка?
– А водка она и у Великана на горбу водка!
– Вот как… Значит, проводите время в подземельях. Что ж, оно и понятно. Я и сам предпочёл переселиться сюда. Лучше уж потаскать уголь за миску баланды от медных людей, чем… Ха-ха! Думаю, вы понимаете.
– Ага-ага, – закивали Почки, мотая волосами, а потом добавили очень недовольно: – Да там, наверное, уже и вместо Сердца светит какая-нибудь Задница!
Длинный усмехнулся.
– Разве что задница Пиявки.
– Гном.
Все окаменели. Длинный со скрежетом позвонков повернул голову на человека в капюшоне.
– Твоя работа служить. Ты от неё сбежал. Радуйся, что тебе позволили.
Он кашлянул с хрипом, лишившись способности дышать.
– А что до поверхности…
Почки навострили уши.
– Там обитают мудрецы. Послушать их, так небо – печь железная, а люди угли в ней. Горят.
Изо рта капюшона вылетал дым. Близнецы сглотнули слюну. Они со всей дури старались сохранять неподвижные лица, хотя очень хотелось сморщиться. Табак уже полностью выместил собой и вонь баланды, и алкоголь.
– Кто твой хозяин?
– П-п… Знаете… Я бы не хотел отвечать, господин.
– Я тебе уже не господин. Раз мы здесь, ничто не имеет смысла.
Капюшон был в одном мгновении от того, чтобы спросить ещё что-то, от чего поджилки игроков окончательно бы рассыпались, как лопнувшие струны гитары, но лишь вздохнул. Он отодвинул затвор ружья когтем, убедившись, что оно заряжено.
– Продолжим.
Последние ходы. Почки покосились на длинного, длинный на капюшона, капюшон на Почек. Исход был очевиден. Доигрывать не было смысла, и вместо того, чтобы передвинуть фигурку на несколько очередных жалких делений, длинный отбросил.
– Что ж, как, думаю, всем очевидно, победа за вами, мой друг.
Он отодвинул капюшону свою ставку – кучку гаек. Тот ликовать не спешил. Почки толкались, яростно шипя друг на друга. Они проиграли, теперь их ставка по праву принадлежала капюшону.
– Милые Почки! Если я не ошибаюсь, ставка у вас была… особого своеобразия.
– Да! Да-да. Да?
Почки суетились. Наконец, они сложили руки и задрали носы:
– На самом деле мы – мощи.
Капюшон фыркнул.
– И это секрет? Ещё бы сказали, что вы бабы, а то не понятно.
– Технически, мы не женщины и не мужчины, – заумно добавили они. – У органов не может быть пола!
Стоило Почкам договорить, как они застыли, пялясь куда-то в пустоту. Прямо на капюшона. Почему так смотрят…
Как вдруг четыре глаза Почек стрельнули вверх, потом опять на капюшона. Тот не выдержал, метнулся, обернувшись, и увидел воочию, что над ним нависло. Мертвец со смоляной шершавой шкурой, натянутой на череп с горящими красным глазницами, словно сгусток неупокоенных душ, погибших когда-то в пожаре. Капюшон отвернулся так резко, что чуть не опрокинул кружку.
Не комментируя, длинный стал собирать остатки фишек. Часть валялась на полу, где им суждено было остаться навеки среди тысяч потерянных ранее, пол уже наполовину из них состоял и хрустел, когда на него наступали.
Капюшон держал в руке целую обойму из десятка сигарет. Одним мощным вдохом он укоротил их до половины, но не до конца, зная, что ему ещё предстоит их докурить, взял со стола ружьё и вставил в рот.
Ба-бах!
Длинный прочистил мизинцем ухо. От выстрела стоял звон.
Ткань налипла на обломки черепа синекожего. Раздался противный хруст, словно внутри его тела кишели миллионы сороконожек, одеяние забугрилось, и провисшая на месте вырванного дробью куска головы ткань начала подниматься…