Вконец устав от утренних забав,
подумал я, что был отец неправ.
И понял, чтоб на вещи сохранить
взгляд трезвый – надо с вечера не пить.
Тогда увидишь, как сияют звёзды.
Увы, догадка озарила поздно.
«Странное имя – Анита…»
Странное имя – Анита.
Парки прядут полотно.
Эхо – и то позабыто,
и не тревожит давно.
Старые письма листая,
высмотрю серый листок —
словно гусиная стая
сонно летит на восток.
Канула в сумерках синих,
но обронила перо
сказочная гусыня,
Матушка Шарля Перро.
И долетело из детства
пёрышко это, кружась…
Вера в чудесные средства,
магии тайная вязь
не защитят от печали.
Но всё равно – чёрт возьми! —
в юности все мы мечтали
и не боялись любви.
Ах, эти чистые чувства
незамутнённой души!
В них уже не окунуться,
сколько родник ни ищи.
Грусть о прекрасном далёком
в сердце горчит, как полынь…
Жизнь обжигают не боги.
Как бы ни был одиноким,
я не останусь один.
Детский разборчивый почерк
свяжет в единый узор
то, что, – блуждая меж строчек,
тонкий знаток многоточий, —
я не прочёл до сих пор.
Сны паутины сплетают,
каждому – впору и в срок.
Где ты, Анита? Не знаю.
Старые письма листая,
серый увижу листок…
Время Паганини
Весенний ветер за дверьми…
В кого б влюбиться, чёрт возьми!
С. Чёрный
Апрель!
Капель, колготки, мини…
Либидо плещется из глаз.
На сердце время Паганини —
мечты, волнения, экстаз!
Природа ёрзает со стоном,
и суслик щерится в норе.
Душа трепещет от озона
назло озоновой дыре.
А кровь, как кратер Кракатау,
клокочет, упаси господь,
так, что шальные фру и фрау
фривольно оголяют плоть.
От Кабо-Верде и до Кубы
чуть зазеваешься — 
