Константин Козин – Я найду тебя во все времена (страница 2)

Я встретила другого мужчину – черноволосого, ласкового, тоже немного младше меня. У нас родилась дочь. А потом, в один мартовский день, он ушёл из моей жизни так же неожиданно, как когда-то ушёл тот, первый.

Всю любовь, которая осталась во мне, я отдала дочери.

Она росла нежной, тихой, с тёмными глазами и тёмными волосами, похожая на меня так сильно, что иногда мне становилось не по себе. По вечерам она прижималась носом к моему плечу и засыпала, едва слышно дыша. В эти минуты мне казалось, что жизнь всё-таки что-то мне простила.

Однажды мы пошли в книжный магазин купить ей новую сказку.

Пока она листала детские книги, я машинально подошла к полке с романами. Не потому, что искала любовь – скорее потому, что иногда прошлое само подходит к тебе сзади, когда ты меньше всего этого ждёшь. Я скользила взглядом по корешкам книг, и вдруг увидела название:

«Я найду тебя во все времена».

У меня похолодели руки.

Я потянула книгу с полки и увидела имя автора.

Его имя.

Дома я прочитала роман за один вечер, почти не дыша. Это была книга о любви, которую невозможно забыть. О девушке, которая испугалась собственного чувства. О юноше, потерявшем её не потому, что разлюбил, а потому, что однажды у него украли сим-карту, где был записан её номер – единственная ниточка, связывавшая его с ней. Он искал её. Долго. Упрямо. Но я к тому времени закончила университет, сменила круг общения, оборвала старые связи, ушла в другую жизнь – в материнство, в заботы, в выживание.

Мы потеряли друг друга не из-за судьбы.

Из-за страха. Из-за случайности. Из-за глупого человеческого несовпадения во времени.

Прочитав книгу, я не стала его искать.

Некоторые двери поздно открывать не потому, что за ними уже никого нет, а потому, что там навсегда осталась та версия тебя, которой ты больше не являешься.

Но иногда, очень тихими вечерами, когда дочь уже спит, а дом наполняется той особенной тишиной, в которой слышно прошлое, я думаю о нём.

О мальчике с тёмными глазами, который однажды пел для меня в сыром подвале, называл меня своей судьбой и обещал найти во все времена.

И мне хочется верить, что где-то – не здесь, не в этой жизни, не в нашей запоздалой человеческой реальности – он всё-таки меня нашёл.

Эвтерпа

Наша встреча случилась, как в одной глупой песне: мы познакомились в маршрутке.

С тех пор я эту песню ненавижу.

И всякий раз, когда мимо меня проезжает та самая маршрутка, я невольно возвращаюсь в тот вечер – в ту короткую, почти случайную точку времени, из которой потом выросла целая жизнь чувств.

Был поздний час. Я ехала на ночную смену. Села впереди, рядом с водителем, рассчитывая хотя бы в дороге побыть в тишине и доехать с относительным удобством. За окном медленно текли огни машин, витрины, перекрёстки, чужие лица, и я смотрела на всё это, почти ничего не замечая.

Я думала об отце.

Он ушёл совсем недавно, и мир после его смерти ещё не успел принять для меня привычные очертания. Всё в нём казалось надтреснутым, смещённым, ненастоящим. Я скучала по нему так сильно, что иногда это было похоже на физическую боль. Вспоминала, как в детстве он носил меня на спине, как крепко обнимал своими большими руками, как целовал меня в лоб, щёку, макушку, обязательно задевая бородой. От этих воспоминаний хотелось плакать. Я прислонилась щекой к холодному стеклу и старалась удержать слёзы.

В этот момент дверь резко открылась.

Я вздрогнула и едва не вывалилась с сиденья. Чья-то большая рука успела подхватить меня раньше, чем я успела испугаться по-настоящему. Рядом со мной сел высокий, широкоплечий парень с бородой. От него пахло крепким перегаром и сладким, слишком густым одеколоном. И всё же в ту секунду мне почему-то показалось, будто я уже знаю его. Не помню откуда, не могу объяснить почему – но было в нём что-то странно знакомое. Как будто он не вошёл в мою жизнь, а вернулся в неё.

Он заговорил сразу.

Говорил много, легко, не задумываясь о том, уместно ли это, интересно ли мне, готова ли я вообще слышать чужой голос в своём горе. Он рассуждал о звёздах – о том, что они умирают красиво, взрываясь светом, который потом ещё долго летит сквозь темноту. Говорил, что в миниатюрных женщинах почему-то всегда сосредоточено всё самое лучшее, что есть в человеке. Говорил с такой убеждённостью, будто давно меня знал и уже успел сделать обо мне какие-то выводы.

Потом предложил встретиться ещё раз.

Только, сказал он, не в маршрутке.

Сначала мне стало страшно. Не его – самой ситуации. Той странной внезапности, с которой этот человек вошёл в мой вечер, в мою печаль, в моё одиночество. Я согласилась почти машинально, скорее для того, чтобы он перестал настаивать и задавать свои настырные вопросы: почему нет, что меня смущает, разве он мне совсем не по душе?

Если честно, я не хотела никакой встречи.

Моя жизнь к тому времени сложилась так, что я вообще не хотела, чтобы кто-то влюблялся в меня. После смерти отца я сама будто начала внутренне прощаться с жизнью. Мне казалось, что я тоже скоро уйду следом – не сразу, не сегодня, но неизбежно. Внутри меня поселилось тихое, почти равнодушное согласие с этим.

Но он позвонил.

И в его голосе было то тепло, от которого трудно отказаться, даже если очень стараешься. Он не уговаривал – просто говорил, и от его интонации всё звучало так, будто вечер уже решён за нас обоих. Мы договорились встретиться в кино. Я подумала: если фильм окажется хорошим, то, может быть, этот вечер хотя бы не будет напрасным.

Это был последний сеанс.

Он смотрел фильм с каким-то почти детским вниманием, и в этом было нечто трогательное. Почти не смотрел на меня, словно боялся спугнуть. Иногда тихо комментировал происходящее на экране, иногда шутил – коротко, точно, неожиданно смешно. И мне снова стало казаться, что я знаю его очень давно. Не разумом – телом, слухом, интонацией, какой-то внутренней памятью.

А потом он взял мою ладонь в свою.

У него была большая, тёплая рука. Моя ладонь в ней словно исчезла. И я почувствовала, как во мне что-то медленно, почти обречённо тает.

Позже он признается, что в тот период ему просто отчаянно хотелось нежности. Не страсти, не драмы, не великой любви – именно нежности. Хотелось сидеть рядом с человеком, от которого веет добротой, тишиной, чем-то почти фиалковым, едва уловимым и хрупким. Тогда я этого не знала. Тогда мне лишь казалось, что рядом с ним во мне на время утихает боль.

После сеанса он, будто бы совершенно естественно, пошёл провожать меня домой. Жила я недалеко, и мы решили пройтись пешком.

По дороге он рассказал, что пишет стихи.

Потом начал читать – свои, чужие, только что придуманные на ходу. Читал без стеснения, с тем особенным юношеским бесстыдством, которое бывает не от наглости, а от веры в то, что всё сказанное вслух имеет право на существование. А я шла рядом и смотрела на его профиль. Удивительно, но за всё это время я почти ни разу не поймала его прямой взгляд. Он будто избегал смотреть мне в глаза. Зато часто говорил о моём голосе. Признавался, что влюбился в него в ту же минуту, когда услышал мой испуганный визг в маршрутке. Ему всё казалось, что он уже где-то слышал этот голос раньше.

Возможно, и правда слышал.

Тогда я работала в колл-центре сотового оператора, и мой голос ежедневно жил в чужих трубках, в чужих вопросах, в чужом раздражении и чужой благодарности.

Когда мы дошли до общежития, он вдруг очень тихо сказал, что не хочет, чтобы этот вечер заканчивался. И признался, что собирается бродить по ночному городу до утра, лишь бы не возвращаться сейчас домой.

Я удивилась и спросила почему.

Оказалось, он снимал квартиру с друзьями и специально оставил им эту ночь – дал возможность побыть наедине, пообещав вернуться только к утру.

Наверное, именно в этот момент я и совершила ту глупость, которая потом стала для меня и благословением, и проклятием одновременно.

Я пригласила его к себе.

Комната в общежитии была маленькая, тесная, с той особенной бедностью, которая в молодости ещё не кажется унизительной, а воспринимается просто как временность. Я постелила ему на полу.

Он пообещал, что не потревожит мой сон.

Я поверила.

Но спать он, кажется, не собирался. Он всё говорил и говорил. Сравнивал меня с луной, уверял, что в маленьких женщинах собрана самая чистая человеческая суть, повторялся, путался, снова находил слова. Я лежала и смотрела на него почти влюблённо. А он, как и прежде, почти не смотрел на меня – больше на окно, в которое лился лунный свет.

Он сдержал обещание.

Не я.

Я сама легла рядом.

Просто в какой-то момент поняла, что больше не могу оставаться на расстоянии. И оказалась в кольце его больших рук так естественно, будто всё к этому и шло с первой минуты нашей встречи.

Его поцелуи были неожиданно нежными – не жадными, не требовательными, а именно нежными, словно он боялся меня спугнуть. От его прикосновений по телу пробегала та дрожь, которую невозможно ни с чем спутать. Мир перестал существовать за пределами этой комнаты, этой ночи, этой близости. Мне казалось, что всё внутри меня наполняется светом и болью одновременно. Моё сердце билось так сильно, что я и вправду думала: ещё немного – и оно не выдержит.

Под утро, измученная и счастливая, я положила голову ему на грудь. Он медленно гладил мои волосы, потом мою руку – и вдруг замер.