Константин Козин – Я найду тебя во все времена (страница 1)
Константин Козин
Я найду тебя во все времена
Эрато
Его взгляд пронзил меня так, будто нашёл во мне что-то, о чём я и сама до той минуты не знала.
В квартире было темно, душно и громко. Музыка билась о стены, смешивалась с сигаретным дымом и чужим смехом. На кровати, не обращая ни на кого внимания, целовались моя подруга и её парень. Я сидела на подоконнике у приоткрытого окна, курила и делала вид, что мне безразлично всё вокруг.
Но это было не так.
Я давно заметила его. Он стоял чуть в стороне, среди других, и время от времени поглядывал на меня, тут же отводя глаза. В его движениях было что-то неуверенное, почти трогательное. Позже он признается, что долго подбирал слова и даже пытался придумать какую-то остроумную фразу для знакомства. Тогда же я просто наблюдала – искоса, с плохо скрываемой улыбкой.
Ему было семнадцать. Мне – двадцать.
Этой разницы хватало, чтобы я почувствовала над ним своё мнимое превосходство. Он казался слишком юным, слишком открытым для этого мира, слишком незащищённым. Но стоило мне улыбнуться – всего на секунду, пряча усмешку за сигаретной затяжкой, – как он всё понял. Робость слетела с него в одно мгновение. Он расправил плечи, поднял голову и подошёл ко мне так, словно только и ждал позволения.
Мы заговорили.
Он сказал, что пишет стихи. Я едва не рассмеялась – не от насмешки, а от неожиданности. В ту ночь всё в нём казалось слишком юным для настоящего: стихи, эта прямота, этот взгляд, в котором не было ни игры, ни расчёта. Потом он рассказал, что приехал из Средней Азии. И тут уже удивилась я по-настоящему.
Я тоже недавно приехала оттуда. Вернее, не приехала – бежала.
Он уехал ещё ребёнком, а я слишком хорошо помнила то место: сухой воздух, жару, пыль, тесные дворы, тяжёлые взгляды, страх, в котором взрослели девочки. Оказалось, когда-то мы жили совсем рядом. Мы стали вспоминать обычаи, еду, слова, запахи, и незаметно разговор свернул туда, куда сворачивают только те, кто узнаёт друг в друге нечто общее: к тому, от чего бежали оба.
Нас связала не только случайная симпатия. Нас связала общая утрата.
Он был похож на моего брата – неуловимо, не внешностью даже, а каким-то внутренним движением. Теми же тёмными глазами, тем же стремлением говорить быстро, захлёбываясь словами, и тем, как вдруг спотыкался на них, будто собственные чувства мешали ему дышать. Мой брат был убит. И, наверное, именно поэтому этот мальчик с тёмными глазами с первой же минуты стал для меня опасно близким.
Музыка гремела всё так же громко, но между нами постепенно возникло что-то своё – отдельное от комнаты, от людей, от ночи. Мы говорили, смеялись, молчали, и в какой-то момент оказалось, что молчание уже ближе слов. Первый поцелуй случился будто сам собой.
Я помню, что в ту секунду испугалась.
Не его – себя.
Мне показалось, что он слишком легко входит туда, куда я никого не пускала. Что за этой нежностью скрывается мужская самоуверенность, знакомая мне по чужим историям, по женским шёпотам, по страхам, которые врастали в девочек раньше, чем приходила юность. Но когда он обнял меня, этот страх вдруг стал слабее. Он прижимал меня к себе так бережно, будто боялся причинить боль. Говорил что-то тихое, почти бессвязное, про мои глаза, в которых он потерялся. Гладил меня по волосам, и в этом жесте было столько неумелой, трепетной нежности, что осторожность начала таять.
Мне захотелось забыть всё, что я знала о жизни до него.
Мы оказались на кровати, и только тогда, на самом краю этой близости, во мне поднялся другой голос – старый, суровый, отцовский. Я почти физически увидела его лицо: прямую спину, тяжёлый взгляд, ту непреклонную веру в женскую честь, с которой он прожил всю жизнь. Вспомнила страну, из которой мы бежали, и страх, ставший там для многих девушек судьбой.
Я резко отвела его руки и попросила не торопить меня.
Он сразу остановился.
Без раздражения. Без упрёка. Без обиды.
В этом было что-то такое, от чего у меня защемило сердце сильнее, чем от всех его поцелуев.
Я прижалась лбом к его груди и неожиданно для самой себя заплакала. Он растерялся, спросил шёпотом:
– Всё в порядке?
И тогда я сказала ему правду – почти детскую, почти невозможную в мои двадцать лет: что никогда раньше не целовалась с мужчиной.
Он долго смотрел на меня так, будто не верил.
А я, чтобы не объяснять больше ничего – ни отца, ни страх, ни свою прежнюю жизнь, – просто снова его поцеловала.
До рассвета мы лежали рядом и говорили о любви, как говорят о ней только очень юные или очень одинокие люди: серьёзно, доверчиво, будто от этих слов зависит сама жизнь.
Утром мы простились. Он сказал, что позвонит.
Я не оставила ему номер.
До сих пор не знаю, было ли это трусостью, благоразумием или той странной женской жестокостью, которая рождается не из холодности, а из страха перед счастьем. Я знала: отец никогда бы не одобрил эти отношения. Для него он был мальчиком. Для меня – тоже, если рассуждать разумно. Я заканчивала университет, мне уже давно внушили, что пора думать о серьёзной жизни, о семье, о будущем. А что мог дать мне этот семнадцатилетний поэт с тёмными глазами? Любовь? Но тогда мне казалось, что одной любви недостаточно.
Через несколько дней он всё-таки нашёл меня.
Когда зазвонил телефон, номер был незнакомый. Я ответила – и услышала его голос. До сих пор не знаю, каким чудом он раздобыл мой телефон. Может, через друзей, через подругу, через полузабытые разговоры той ночи. Но он нашёл.
Вечером мы встретились.
Он стоял в окружении друзей, в самом центре шумной компании, смеялся, шутил, заражал всех вокруг своей лёгкостью. И я вдруг увидела его иначе: не робкого мальчика, с трудом подбирающего слова, а живого, яркого, любимого другими человека. Мне захотелось сразу подойти к нему, встать рядом, снова оказаться в его руках. Но внутри всё ещё жила тень отца – и той жизни, где чувства редко побеждали страх.
Ночью он привёл меня в подвал, где репетировала их группа. Там стояли барабаны, колонки, микрофон, спутанные провода. Место было сырым, тесным, почти убогим, но для него – настоящим миром. Он взял гитару, подошёл к микрофону и запел.
Я уже не помню точно всех слов. Помню только, что в песне были крыша, полёт, сломанное крыло, мои слёзы, ангелы, небеса – всё то, что в семнадцать лет кажется не метафорой, а подлинной тканью жизни. Он пел для меня. И в ту минуту я была для него не просто девушкой. Я была его первой болью, первой тайной, первым большим чувством.
Наверное, именно это и напугало меня сильнее всего.
Мы смеялись, пели вместе с его друзьями, сидели рядом, касаясь плечами. Он всё время спрашивал, полушутя, полусерьёзно:
– Я твой котик?
И я, смеясь, отвечала:
– Ты мой котяра.
В этой игре было больше нежности, чем в признаниях.
Но когда мы остались вдвоём и тишина наконец отделила нас от других, я снова почувствовала, что он хочет сказать что-то важное. Может быть, попросить меня быть с ним. Может быть, назвать всё происходящее любовью. Может быть, просто спросить, есть ли у нас будущее.
Я не дала ему договорить.
Страх, как это часто бывает, заговорил раньше сердца. Я начала нести какую-то ненужную, поспешную ерунду – о возрасте, о времени, о том, что всё слишком сложно, слишком рано, слишком неправильно. Я говорила и слышала себя будто со стороны, понимая, что ломаю что-то хрупкое, чего уже не смогу вернуть.
Он молчал.
Потом взял меня за руку и тихо, почти нараспев, сказал, что исчезнет из моей жизни, но не забудет меня никогда. Что будет любить меня во все времена.
Тогда мне это показалось красивой юношеской фразой.
Потом оказалось – клятвой.
Мы больше не виделись.
Я скучала по нему мучительно, упрямо, молча. По его голосу, по его рукам, по той нежности, которой не ждала и потому не смогла сразу принять. По ночам мне вспоминалось, как он шептал мне в волосы, как осторожно целовал в шею, как слушал меня так, будто в мире не было ничего важнее моих слов. Мне хотелось позвонить ему, но я не звонила. Может быть, ждала, что он сделает это первым. Может быть, снова пряталась за гордостью, за страхом, за нелепой взрослостью.
Через полгода он позвонил сам.
Я увидела на экране: «Котяра» – и сердце ухнуло куда-то вниз.
Он говорил легко, почти весело. Словно между нами не было разрыва. Словно не было той боли, которую я ему причинила. Мы проговорили весь вечер. Он сказал, что рядом со мной открыл в себе другую сторону – не бунтаря, а человека, умеющего чувствовать глубоко и горько. Сказал, что скоро уходит в армию.
И тогда я сделала то, чего делать не имела права.
Я попросила его звонить мне каждый день до отъезда. Потом – из армии. А потом сказала, что когда он вернётся, мы обязательно встретимся. И ещё – что я тоже его люблю.
Я произнесла это поздно. Слишком поздно и слишком безответственно. Потому что уже в ту секунду знала: на проводы не приду.
Так и вышло.
Когда он позвал меня проститься, я отказалась, сославшись на дела. Он не упрекнул меня. Только сказал на прощание:
– Ты в моём сердце навсегда. Я найду тебя во все времена.
После этого он исчез.
Сначала я ждала звонка из армии. Потом – после армии. Потом ещё какое-то время жила, вздрагивая от каждого незнакомого номера. Потом жизнь, как ей и положено, пошла дальше.