Константин Котлин – 13.09 (страница 25)

…Отвернулся от силуэта вагона. Ощутил тепло плоти Софии – она держала меня за руку. Воспоминания, казавшиеся вечностью в моей голове, уместились в секундную вспышку забвения в настоящем. И сейчас я видел и чувствовал только ее – живую, любимую, зовущую взглядом домой.

Солнце топилось в пепельных облаках; ежедневное самоубийство светила смешалось с дрожащей в воздухе тишиной. Этот союз изредка нарушали порывы холодного ветра. София, стоящая передо мной, выставила руки над снежной гладью и смотрела вперед, будто видела мир впервые. Медленно вела по изломанной перспективе, и между линиями дрожала реальность. Серые пятна – закованные в ледяной плен озера, бледная синева над густо темнеющей окантовкой из крон деревьев – купол церкви. И холм кладбища – горб мифического исполина, легшего здесь и уснувшего навсегда, и за ним тянутся к небу трубы снежных руин завода. Далеко-далеко на западе в белой дымке вгрызалась в город огромная кромка льда.

Смотрели вдаль с высоты двадцатого этажа; каждый в какую-то свою точку. Балкон черной лестницы служил нам отличной смотровой площадкой, и пейзаж рушился, корчился, норовил съехать в хаотический взрыв оттенков и полутонов. Желто-багровое солнце, макающееся боком в пепел, бесстрастно отражалось в наших остекленевших от его света глазах.

– Глеб, я совершила ужасную вещь. Послушай…

София производила слова: тихо-тихо, почти бормотала – не так привыкла она говорить с кем бы то ни было.

– Как только ты вышел, я набрала его номер. Ведь это он предложил тебе эту… работу. С тобой все должно быть хорошо – так он ответил. Я спросила, кто эта девушка и почему этим не занята полиция, и что может там с тобой произойти, но он лишь повторял, что все будет в порядке. Говорил, что поможет нам, найдет подходящее дело, велел сохранять спокойствие, уверял, что ты скоро вернешься. Я не спала всю ту ночь. Наутро, около десяти, он позвонил сам. Сказал, что заедет и все объяснит. Через час он зашел, попросил спуститься вниз, с ним к машине. На заднем сиденье меня ждал Тибо…

Голос утих. Раздался глубокий вздох.

– Ты кого-то убил?

Шум ветра, тихий голос, сдавленный и усталый, и вот, наконец, задан вопрос. Губы мои разомкнулись: хотелось ответить, но София неожиданно повернулась: лицо ее, окрашенное солнечным светом, заполнило мир, и я различил лед, серый от трещин.

– Это неправда, – я не издал ни звука, но рот отчаянно кривился от слов; точно стянутый нитями, он шевелился рваными ранами на лице.

– Все это неправда! – голос явился, и голос был жалким. Хотел повторить еще раз, но палец Софии с силой вдавил в мякоть губ, приказывая молчать. В серой дымке сверкнул яркий свет: радужка ее глаз налилась темной, недоброй энергией.

– Конечно, – кивнула София. – Конечно же. Я ни на секунду не могла представить, что ты на такое способен. Это не мой муж, которого я люблю, не тот человек, которого выбрала, чтобы обрести счастье. Ты можешь защищать, можешь быть злым, но забирать жизнь не способен – я знаю.

Мрачно нахмурился. Таких вещей о себе не знаю даже я сам, а София говорит об этом с совершенной уверенностью…

– А если вдруг совершил бы такое? Разлюбишь?..

София как-то по-детски мотнула вдруг головой, болезненно улыбнулась. Пальцы ее погрузились в мои спутанные волосы – медленно, точно солнце, что шло сейчас под откос.

– Нет, нет! Я люблю тебя, несмотря ни на что, что бы ты ни сделал или сделаешь!

Неожиданно отстранилась, вновь повернулась к огромной звезде – та выплавляла из антрацита волос янтарную ржавчину.

– Но я боюсь, – сказала София серьезным, печальным голосом, – ты разлюбишь меня после того, что я расскажу тебе дальше…

Звезда закатилась за холм. Близко проносятся с остервенением тучи. Тело воет, просит пощады – его бьет крупная дрожь. Но я не могу заставить себя совершить ни единого движения. Взгляд мой уставился в какой-то неясный сполох – должно быть, в шлейф от злых мыслей. Они, эти мысли, заполняют все мое существо, делают из меня молчаливого, больного навязчивой идеей глупца…

– Пожалуйста, пойдем, – любимый голос спасает.

– Пожалуйста, ну пожалуйста… – любимые руки тянут прочь из морозного плена.

– Все будет хорошо… – шепчут любимые губы.

Я верю им, двигаюсь с места.

9

Злость…

Однажды я услышал от своей сестры такие слова: «…Злость это одно из немногих чувств, которое берет энергию из воздуха и создает цели». Тогда это казалось пространной блажью обреченного человека. Болезнь ее стала диким отчаянием, недоступной мне привилегией живого мертвеца. Но вот наконец-то я понял, что чувствовала моя сестра все те дни перед своей тихой смертью: злость.

– Я поступила неправильно?

Серая ночь бросала в окна мокрый тяжелый снег – стекла со стоном принимали удары. Там, снаружи, в бесцветном, застывшем от промозглости городе, вновь ярился злой ветер. Природный спектакль; чуткий мир обладал мрачной иронией, предоставив нам шикарные декорации.

– Неправильно поступили они. Дать согласие – при таких обстоятельствах, таким людям… Ублюдки, как им вообще пришло в голову!..

– Глеб…

– Семейка уродов!..

– Глеб!..

– Да, Софи?

– Что, если я уже сделала это?

Удар о стекло мерзкой влаги.

– Но… Ты ведь сказала…

– Разве это что-то изменит в тебе?

Легкое горячее тело подо мной изогнулось. Нежные руки обняли, соединив тонкие пальцы на спине.

– Я…Я не знаю. Тяжело знать такое. Кто бы знал на моем месте?

– Живущий ты в стеклянном доме человек. И на тебя голодных тысяч глаз обращены прожорливые взоры… Как, не разбив свое жилье, услышать тихий смех, как превратить всю грязь свою в прекрасные узоры? Не выходя из мира запотевшего стекла, я никогда помочь тебе бы не смогла. Но если стены эти не разбить – могу ли я тебя по-прежнему любить? Ответь, не открывая рта – я все еще тебе нужна?..

Та часть моей плоти, что находилась в обжигающем вакууме, остановила на миг движение, и вдруг выплеснула из себя бесполезное семя, заставив с силой сомкнуть зубы и издать тихий стон. Сделалось безнадежно сладко.

– Как думаешь, в этот раз забеременею? – шепот Софии обладал не меньшей силой, чем испытанное только что чувство. – Все еще хочешь этого, даже если я?..

Охватило смятение и сырая, как талый снег, тоска. Стало казаться, что со мной разговаривает на языке жестов немой человек, чьи руки крепко связаны грубой веревкой.

– Хочу, София. Пожалуйста, не нужно так говорить. Ты знаешь – я люблю тебя, что бы ты ни сделала. Но ты же ведь не…

Ее губы дотронулись губ, я замер в предвкушении поцелуя, но острые зубы вдруг наградили укусом.

– Знаю. Никогда и ни за что не сдержу это свое обещание. Я давала его лишь с одной целью: помочь. Из-за отчаяния не попыталась узнать есть ли другие способы снять с тебя обвинение. Просто кивнула, как только старик перестал говорить все эти грязные вещи; знаешь, так обсуждают погоду – буднично и лениво. Николас…

Мелькнул яркий свет, по стене медленно и тревожно прополз желтый луч – фантом от фар припозднившегося автомобиля. Не его ли хозяин подвозил нас сегодня? Таксист выследил нас, а теперь тщится понять, где же наше жилище по зажженному свету в окне? Но в это время обычно дом утопал в темноте, и моей внезапной фантазии буквально ничего не светило.

– Николас? Сукин сын…

– Нет, нет! – покачала головой София, вновь укусив мою нижнюю губу – на этот раз осторожно, привлекая мое внимание к чему-то, что я упустил из вида. – Николас ничего не знает.

Я замер – с оттянутой губой, голой задницей и глупым лицом.

– Он не знает, – повторила София, отпуская меня из капкана зубов. – Старик в одиночестве, и в этом мы сильнее его. Да, я наивна, но наивна ровно настолько, насколько зла и решительна. Это я виновата.

– Ты?..

– Конечно. Ведь это я почему-то решила, что пойти на поклон к праздным ублюдкам будет хорошей идеей. Этот взгляд похотливой жабы, этот надменный пот старости… Распущенный вдовец, пресытившийся безликими копиями и продажными девками, четко видит ближайшую цель – она сама, как глупый мотыль, явилась на сладкий нектар. Богатый и властный старик жаждет тело чужой жены. Мужу ее поручает заведомо невыполнимую чушь за подачку, втравливает в кровавый фарс, делает своими заложниками. Сын не смог купить того, чего нет, а отец…

София задвигалась. Ее ягодицы, бедра, живот напряглись. Кровь снова наполнила собой плоть, вернулось горячее желание брать, владеть, наслаждаться. Голос соскользнул в шепот, шепот – в прерывистое дыхание; каждый миг был дарован лишь для наслаждения; даже сейчас.

– …создал товар из ничего, из безумной случайности. И товар этот – я. Трахай же меня хорошенько!

Сильный удар по щеке раскрытой ладонью – странный, мучительный звук. Невидимый след от кажущейся такой слабой руки вспыхнул на коже лица. Дикий короткий стон, закушенная до крови губа, впившиеся в спину ногти. Язык, вдруг с силой облизнувший щеку, трепещущую от удара, поцелуй, горячий и влажный.

Все это была София – но я не узнавал ее.

– Трахай… меня… хорошенько…

Услышал ее тихий смех, увидел гримасу неизвестной эмоции, вдруг разглядел слезы; понял, что мы оба сходим с ума – и вновь испытал мучительно-сладкий экстаз. Будто гибкий гигантский паук, София обхватила меня руками и ногами, замерла.

Сны миновали сознание. И теперь, очнувшись из черной дремы, не осознавал ничего, не понимал ни больше, ни меньше этим серым и хмурым утром. С усилием вспомнил, как накануне рассказал Софии все, что случилось в трущобах: гиноид, тайна Давида, танец и выстрелы, допрос и залог. Рассказ прозвучал балаганной нелепицей с кровавой и мрачной развязкой; неумелая импровизация подвыпившего завсегдатая бара, в шутку севшего за шикарный рояль. И только моих мыслей не было в этих нотах, тех, что привели к сумасшествию искусственной Анны. Атональность звучит лишь во мне; но точно бы и не знал этого и не помнил. Все, что я знал, это то, что София рядом, совсем-совсем близко, и кожа ее подобна ледяной корке. Сейчас, под одеялом, согревая ее своим теплом, я чувствую, как ей зябко. Слышу ее тихий голос, беспокойный и мечущийся. Она размышляла вслух, не обращаясь ко мне, просто отправляла наполненный словами воздух из легких, застывала, ловила глухое эхо; от стен возвращался страх.