Константин Котлин – 13.09 (страница 27)

Где-то на том свете усмехнулись. Довольно развели руками, как бы спрашивая: «Ну не замечательно ли все это?». Кто-то на этом свете толкал меня в плечо, пытаясь что-то напомнить, пытаясь помочь.

– Ничего такого не будет, – я разлепил губы, выдохнул тихие слова в нагретую дыханием мембрану. – Не было никакого соучастия, подстрекательства или убийства. Просто сбой искусственной шлюхи, которую…

– Следи за языком, Глеб Сегежа! – хлесткое от гнева предупреждение ударило в барабанную перепонку. – Наивный молодой человек. Считаешь себя умнее судебной системы? Хочешь проверить? Подожди две недели. Все уже приготовлено, и скоро право выбора появится и у твоей супруги; ей придется решать, как и с кем жить в этом городе. Ты можешь помочь ей избежать некоторых проблем, отдав долг вовремя. А дальше только история любви, история ожидания и верности. Или какая-нибудь другая история. Хорошего дня, Глеб Сегежа. Супруге привет.

Короткие, отмеренные метрономом, гудки. Пронзительно холодно. Гудки падают рыхлым снегом на заледеневшее плато, падают и почему-то тают, не складываются в крепкий снежный настил, а превращаются в слизь, текут, топят. Обнаженный, во мгле, потерявший вдруг целое солнце: я оглушен и снова раздавлен.

– Что он сказал?

Свет и тепло. Эти глаза, эта нежная кожа, прекрасное тело, сущность внутри, драгоценность. Все ради этого. Все из-за этого. Шаг за шагом по залитой грязью земле. Подняв руки к небу, но не в знак поражения, а чтобы как можно лучше было видно, что же в них сжато: не флаг и не стяг, не транспарант с глупым лозунгом – это меч; метод, оружие. Вы сами бросили его мне, ржавую тупую железку, и сразу же, вдруг, не объявляя войны, вторглись в наш дом и сделали его полем боя. Но так нельзя.

– Глеб?..

– Так нельзя…

Мысль выпала изо рта, затушила свечу. Драгоценность осторожно забрала телефонную трубку, вернула на место, в неприметную нишу в стене. Окружила теплом, обняла.

– Что нельзя?..

Я не посмел ответить; не посмел спугнуть сладость и нежность; подался вперед, дотронулся губами до пряной плоти, замер; секунда, другая и третья. Острые зубы, горячий язык, тонкие пальцы по телу, и этот ни с чем несравнимый запах любимой женщины – этого ты желаешь, старик? Но это не для тебя, это только для нас; ведь мы разрешили друг другу все, это принадлежит только нам, и мы не желаем ни с кем делиться…

В пепельной мгле увидел уходящие ввысь узкие стены невероятных оттенков, пронзенные глазницами окон. Чернильным пятном замерла изящная яхта, оттеняя отражением-каплей лазурное море. Жар от палящего солнца, соль на губах и обжигающая, распирающая изнутри Похоть. Брат и сестра печали…

10

Очнулись в сумерках. Умылись, позавтракали – кажется как и всегда, как в любой другой день, но в этот раз молча, сосредоточенно, после меряя шагами квартирку двумя мрачными призраками. И тогда кто-то из нас предложил нечто вроде бы странное, но вполне, кажется, очевидное – слабым голосом. Еще порция тишины, и вот я набрал хорошо знакомый номер. Под пристальным взглядом любимых глаз ожидал, когда на той стороне оглушительно щелкнет. Если абонент в зоне покрытия, в сети вообще, и если соизволит ответить на мой звонок…

– Сегежа?

Откуда-то – из другой реальности – зазвучала дикая музыка, и веселые голоса перекликались между собой, смеясь, наслаждаясь ранним, таким беззаботным вечером.

– Николас…

– Подожди-ка секунду. Выйду в другую комнату, – музыка смолкла, смех отдалился. София ободряюще улыбнулась. Я улыбнулся в ответ, старательно пряча тоску в уголках рта.

– Эй, что за дерьмо у тебя там случилось? Ты что, правда кого-то…

– Помолчи, – очень тихо, настойчиво сказал я. – Сможешь приехать? Прогуляемся у холма через час, в нашем месте. Только папаше своему говорить об этом не надо. Придешь?

Отчетливо расслышал тяжелое влажное дыхание Николаса. Он подает кому-то знаки рукой? Телефон прослушивают, за дверью на лестничной клетке стоят полицейские, а в бачке унитаза спрятан хитроумный «жучок»?..

– Ты ведь хочешь помочь Софи?

– Я приду, – всхлипнули рваные гудки отбоя.

София кивнула, будто сама себе. На меня напало оцепенение: во вспотевшей ладони чуть слышно пульсировала телефонная трубка, а взгляд мой уперся в стену. Из мутного ватного гула раздался короткий вопрос:

– Идем?

Не отрывая от стены взгляда, негромко спросил в ответ:

– Пойдешь со мной?

– Конечно. Нас двое, ты помнишь?

– Да, Софи. Нас всегда двое.

Справа и слева качаются великаны – черные ели, – а между ними замерла бесконечная темнота, разливающаяся, окутывающая собой очертания города, подбивая как одеялом неспящий никогда мегаполис. Редкие, болезненно-желтые огоньки за грядой леса дрожат в стылом воздухе: безнадежно чужие, холодные окна домов. И валит белесая снежная мгла. Пронзительный ветер ломает ветки деревьев, и те заполняют сугробы никогда и никем не прочтенными письменами. Петляют внизу серые нити тропинок, огибают причудливой формы пруды, постепенно сливаясь в единую грязную линию, ведущую на вершину холма. София вглядывается в круговорот снега, огней и деревьев, чуть дрожа от промозглого ветра. Волосы спутаны, а глаза щурятся, обрамленные влажными от тающих снежинок ресницами; лицо излучает детский азарт, но за обманчиво нежными чертами скрывается решительная жестокость.

– Вот он.

– Прошу тебя, – изо рта Софии вырвалось белесое облачко. – Будь разумным. Он ничего не знает.

Промолчал. Мы условились рассказать Николасу версию событий без упоминания откровений Филина-младшего и того факта, что искомая девушка оказалась гиноидом. Прищурился, вглядываясь в приближающуюся к нам фигуру: в походке, в самом ее движении было что-то такое, от чего хотелось броситься навстречу идущему, подставить плечо, снять с себя пальто и набросить на это жалкое сгорбленное существо, именуемое по ошибке другом. Взгляд карих глаз блестел точно как у побитой собаки, и я невольно протянул руку, словно желая ободрительно потрепать Николаса по загривку.

– Привет, – ладонь ван Люста была холодна, как лед.

– Глеб… – кивнул он. – Здравствуй, Софи. В какую же глушь вы опять забрались!

София стояла чуть поодаль – незаметно отступив под огромную еловую ветку, – и я не смог разглядеть, что выражало ее лицо сейчас. Худшая моя половина желала, чтобы София испытывала отвращение и стыд.

– Здравствуй, – тихо сказала она.

Сделал глубокий вдох. Ощутил сильное желание повалить ублюдка на землю, как когда-то давно в Петергофе, сдавить пальцами лощеную шею, ощутить ток крови под кожей, мечущийся острый кадык, увидеть сквозь пелену гнева вздувшиеся вены… Легкие уже наготове, нужно лишь приказать им и они дадут волю дикому хриплому воплю!..

…Все еще хочешь ее?! Хочешь ее, подонок?! Когда же ты успокоишься, когда же ты!..

Сжал кулаки. Оборвал мысль, выдохнул мерзкий воздух.

– Вы ужинали? – спросил вдруг бельгиец. – А то я не успел, звонок этот твой…

– После завтрака в «Зингере» у меня напрочь пропал аппетит. Твою мать, меня просто тошнит!

Отвернулся от Николаса, увидел Софию: она была тенью, штрихом на влажном буром стволе; и она медленно растворялась в хвойной тяжести, будто пряталась от чего-то.

– Ребята, ребятушки! – воскликнул ван Люст. – Да что, в конце концов, происходит? Все вокруг как с цепи сорвались! Глеб куда-то пропал, отец и Софи молчат, а потом вдруг такое! Неужели ты и вправду наконец-то кого-то прикончил?

Он осекся, а я улыбнулся очень странной улыбкой. В ней, видимо, было нечто дикое; София резким движением притянула меня к себе.

– Глеб!

Голос казался оглушительным. Но через миг я понял, что София шепчет мне на самое ухо:

– Глеб, не слушай его, не злись, пускай говорит все, что хочет. Нам нужна помощь, нам очень-очень сильно нужна хоть чья-нибудь помощь!..

Лицо ее выражало отчаяние. От отчаяния весь наш мир рвало наизнанку. Но неужели София считает, что стоит довериться этому человеку? Грань доверия к недоноску тонка; и неужели ей стало мало меня? Но кто доверял бы себе самому, когда злость берет верх? Ведь чувствую прямо сейчас: из души напролом, ухмыляясь, лезет озлобленный мизантроп, возненавидевший всех в этом мире, и сильнее всего себя самого. Эта тварь улыбалась мстительно, и за спиной припрятала кривой нож. Твари страсть как хотелось порвать в клочья самоуверенного лощеного мужчину, а самый сочный кусок его плоти преподнести этой соблазнительной женщине. Злость брала энергию из самого окружающего нас воздуха и создавала цели.

…И она это чувствует?

Тряхнул головой, сгоняя тоскливую мину с лица. Сказал:

– Нам нужна твоя помощь…

– …она застрелила его, а после – себя; и тут же явилась полиция. Я звонила тебе, ведь ты помнишь? И вот ты приехал к нам, и не один, а с отцом. Почему же не сел внутрь салона? Почему остался мерзнуть на улице?

Ван Люст нахмурено слушал.

– Я-то думала, твой отец объяснит, что происходит, объявит все нелепой ошибкой, случайностью. Но он ни с того ни с сего рассказал мне о том, сколько стоит снять проститутку. Молодую, в самом соку, здоровую, красивую, опытную. Ты ведь знаешь, да – сколько? Около пяти тысяч евро. Те, кто готов выложить такие деньжищи, отличаются изысканным вкусом и чудными желаниями – прямо как твой отец. И никакие консервные банки, никакие случайные женщины, ничего не смыслящие в искусстве похоти, не способны доставить этим эстетам их гребаное удовольствие. Самый кайф, по их мнению – еще не познавшие никого, но готовые отправиться с ухоженным господином в высокую башню нимфетки, где им окажут великую честь, обесчестив за деньги. Самый кайф – это обученные нимфоманки, знающие, как ублажить даже мертвого.