Константин Котлин – 13.09 (страница 24)
…Полумрак камеры.
С глухим гулом отворилась металлическая дверь, грубо вспугивая воспоминания, бьющая безжалостным «здесь и сейчас». На пороге стоял особый следователь убойной полиции Литовцев и очередной, а может и тот же, безликий полицейский, держащий наперевес короткий автомат. Темное помещение огласилось тонким гнусавым писком:
– Сегежа Глеб Владимирович, вы обвиняетесь в подстрекательстве к убийству согласно тридцать четвертой статье Уголовного Кодекса. Вы можете быть освобождены при внесении залога в сумму пять миллионов четыреста тысяч рублей. Выведите подозреваемого из камеры.
Полицейский вошел в камеру.
– На выход, и без выкрутасов, – глухо сказал он.
Я замер в полной растерянности на скамье, с тоской вперившись в лица людей. В
– Залог внесен, господин Сегежа, – голос Литовцева булькал патетической важностью. – Вы свободны. Соответствующие документы о трансакции средств уже переданы вносящей стороной. Повестка на судебное слушание придет вам в течение четырнадцати рабочих дней, считая с этого. Вы не имеете права покидать пределов Санкт-Петербурга. И кстати, вот ваши шнурки и ремень.
Охранник молча передал вещи, дождался, пока я не вернул их каждую на свое место, и коротким движением ствола автомата указал мне на дверь камеры. Я все еще пребывал в замешательстве.
– Прошу, вы свободны, – гнусаво повторил Литовцев, блеснув оправой очков, и отвернулся, исчезая в бледном свете закоптившихся ламп коридора. Оглядев камеру, я медленно застегнул на все пуговицы пальто и пошел следом. Проплутав по скудно освещенным желтым коридорам, мы, наконец, вышли в большой светлый зал, заполненный полицейскими и людьми в штатском; на нас не обратили ни малейшего внимания. Воздух здесь был тяжелый и спертый – так могло пахнуть в изрядно прокуренном сигаретами зверинце, – отовсюду доносился монотонный гул мужских голосов.
– Где Моравский? – будто очнувшись от наваждения, спросил я, жадно всматриваясь в угрюмые сосредоточенные лица незнакомых людей.
– Выход в той стороне, – кивнул куда-то Литовцев. Глаза за стеклами превратились в щелочки. – Желаю хорошего дня.
Он вертко нырнул в одну из дверей желтостенного коридора; пискнул магнитный замок, лишая меня возможности проследовать за ублюдком; звук этот растворился в густом гомоне. Голова закружилась, к горлу подступил ком – и эта мимолетная слабость окончательно выбила из меня желание оставаться здесь хотя бы еще на миг.
Спустился по серым широким ступеням, сделал глубокий вдох, и чуть не сошел с ума: на той стороне мрачной улицы зыбким призраком точно из ниоткуда появилась точеная фигура девушки в маренговом34 дафлкоте35. Капюшон небрежно откинут; на нем лежали-ворочались от несильного ветра локоны цвета угля. Облаченная в темно-синие джинсы и черные ботильоны, девушка переступала с ноги на ногу, глядя тревожно на громаду казенного здания.
– Софи! – прошептал я, и она вдруг услышала. – София!
Не знаю, что разглядела София во мне в тот момент, но взгляд ее был исполнен отчаянием. Светлые глаза, я смог различить это даже на таком расстоянии, потускнели, в них не было того всегдашнего блеска, от которого я ощущал себя всемогущим, счастливейшим человеком на Земле. Что-то произошло, что-то высосало из моей Софии жизненные силы, какая-то грязная тварь посягнула на ее душу. В несколько широких шагов оказался на другой стороне улицы. Снег громко скрипел под ногами; скрипел весь этот мир.
– Господи, как же я рад тебя видеть!..
Ее губы дрожали – от холода или от еле сдерживаемого желания что-то сказать. Любимое лицо выглядело уставшим, под глазами залегли тени. Между бровями кожу пронзала едва видная вертикальная полоса. И вместо приветствия София с неожиданной силой обняла меня, буквально схватила тонкими пальцами; лицо ее исказилось, и она тихо сказала:
– Глеб, я совершила ужасную вещь…
С силой вжался губами в замерзшие губы. В ледяной радужке появились желтые искорки. София вздохнула полной грудью, задрожала в моих объятиях.
– Что ты такое говоришь…
– Пожалуйста, поедем домой… – прошептала она. – Поймаем попутку. У меня есть с собой деньги;
Хотел что-то спросить, но сил хватило только на то, чтобы коротко, обречено кивнуть.
Единственное транспортное средство, что нам удалось «поймать» в этот утренний час, была вызывающе дряхлая «Лада» темно-бежевого цвета – точно сморщенный сухой абрикос. Водитель – ровесник Софии, курчавый болезненно-бледный парень – согласился довезти нас до станции метро «Озерки» за весьма незначительную сумму. Цена объяснялась просто; все как всегда. Ожидал ли водитель, что София сядет рядом с ним спереди и начнет гладить ему колени? Кто знает. Мы заняли места позади; я накрыл руку Софии своей. Парень неодобрительно на меня покосился через зеркало заднего вида, раздраженно кивнул сам себе; автомобиль стал набирать скорость. За окном затряслись плохо знакомые мне пейзажи; я почти не бывал на Охте. Здесь еще не было признаков той безрассудной роскоши, что заполнила Новый Город от Кудрово до самого Ладожского озера, здесь чувствовался дух другой эпохи: монументальные, облицованные гранитом пятиэтажки чередовались с уродливыми кубами из стекла и бетона, а между ними гигантскими змеями тянулись километры панельной застройки конца прошлого века. Этот пейзаж встречался на окраинах старого Петербурга, появляясь вдруг из гигантских свалок на юге или, как здесь, оттеняя собой далекие небоскребы Нового Города. Мимо проносились ощеренные черными дырами провалов дома, брошенные, позабытые. «Абрикос» выехал на заснеженную набережную, и яркое солнце, уже забравшееся на самый верх пронзительно-синего неба, ослепило нас. За Невой показались колокольни Смольного собора. Я отвернулся, щурясь от нестерпимых лучей.
Подъезжали к развилке, и до нужного места оставалось пара кварталов. По правую руку расположилась больница Святого Георгия, частично восстановленная и частично же действующая, слева темнел занесенный снегом отрог Поклонной горы. Впереди маячил овал дорожной развязки: от него отходили лучи трех широких улиц.
– Остановите напротив метро.
Развалюха подкралась к утопленной в грязном сугробе сплющенной бесформенной остановке. Оставшуюся часть пути до дома мы преодолеем пешком; все как всегда: уж слишком вожделенно водитель глядел на Софию. Теперь он смотрел ей вслед, будто уходящей надежде на излечение от смертельной болезни. Обычный взгляд почти любого мужчины. К такому привыкаешь со временем, превращая гнев и злость в равнодушное отвращение. Но не стоило давать таким типам адрес собственной жены. Ревниво взвизгнув покрышками на обледенелом асфальте, автомобиль оставил нас в одиночестве.
Дом наш ютится у старинного тракта; за ржавым железнодорожным мостом, служившим когда-то северным пределом города, тракт плавно становится разбитой звериной тропой в чистом поле. Некогда шумная, постоянно забитая пробками в обе стороны магистраль – Выборгское шоссе – давно превратилась в забытое бездорожье на северо-запад. В самом ее начале одиноко ютится станция метрополитена, окруженная, как и все остальные станции в городе, высоким бетонным забором. На крыше, над входом в вестибюль, красуется былым лоском некогда золотистый остов вагона – декоративная часть фасада; груда прогнившего металлолома. На месте ли огромные светильники над сине-золотыми мозаиками, там, под толщей выстуженной земли? «Они выполнены в виде соединения молекул» – сказал однажды отец, когда мы все вместе ждали прибытия поезда; но я раз и навсегда решил для себя тогдашнего, что «молекулы» – это слишком по-взрослому, скучно, а на самом-то деле свисают из-под высокого овального свода гроздья фантастического винограда, налитые ярким волшебным светом – сколько же солнца глубоко под землей! Ни я, ни отец, ни мама с сестрой – никто в целом мире – и представить себе не могли, что здесь, под просторными светлыми сводами, начнется крушение нашей жизни. Станции петербургского метрополитена использовались в качестве убежищ, собирая на глубине в самые отчаянные моменты Войны большую часть населения города. В один из таких дней некая, не известная до сих пор сила (каждая пострадавшая сторона предпочла обвинить своих тогдашних врагов) выпустила в тоннели невидимую изощренную смерть. Тысячи километров подземных путей были