Константин Котлин – 13.09 (страница 19)
Однажды он застал нас в спальне. Как же прекрасна она была! Расцветающий цветок, ждущий майского солнца… Отец молчал. Молчали и мы. Он вышел и вернулся со старой двустволкой. Цветку не дали распуститься. Лепестки разлетелись по шелковой простыне. Отец все молчал, не сводя с нее дула и глаз; он был в каком-то другом, своем мире. Тогда я выбил оружие из его рук, подхватил сестру и бежал, утопая в ее крови. Прямиком в «Экке Хомо», в их логово здесь, в Петербурге. Я понял все вместе с выстрелом: моей любимой Анны – такой, какой я знал ее – не стало. На деньги отца, без его ведома, в обход всех защитных уловок, я сделал особый заказ. Мой отец влиятельнейший человек, но отследить меня, узнать о моей нынешней жизни даже ему оказалось не под силу; годы в австрийской дыре не прошли даром, кое-чему я там все-таки научился. Он – и это тысячапроцентно – и понятия не имеет, что где-то в этом городе существует копия убитой им собственной дочери. Ни при каких обстоятельствах он не мог отправить сюда кого-то, чтобы
Я сказал вам, что отвез ее в «Экке Хомо». Тогда мне казалось, что эти гении могут все. Что они вернут ее к жизни, воскресят. Конечно, ничего такого в действительности ожидать не приходилось. Они гарантировали полную реплику ее тела со всеми физиологическими и антропометрическими особенностями, но не более. Мне же нужно было совсем другое. Да, я любил и тело, но саму суть сестры я любил сильнее в разы! Ее душу, ее память о нас, наши чувства… Этого наука передать не способна. Они предложили мне подобие разума, самообучающийся искусственный интеллект, зачатки эмпатии; просто обман! Пародия на мозг трехлетнего ребенка… Вы видели Анну. Занятно, что кожа гиноида – это кожа той, настоящей, умершей Анны. Волосы, брови, ногти и даже радужка глаз – ее плоть. Это строжайше запрещено законом, но имя отца и, конечно же, деньги поистине творят чудеса. Со временем все придется менять на аналоги, но пока есть еще время, я буду вдыхать запах той, живой когда-то сестры, и гладить ее волосы, кожу. Я люблю
6
Давид замолчал, устало отпил из бокала остатки напитка. Кожа на голом черепе покрылась испариной, изумрудные глаза уставились в одну точку перед собой. В зале стояла гнетущая тишина. Внезапно я осознал, что Ска нет за стойкой, нет ни за моей спиной, нет нигде в зале. Давид как будто не замечал исчезновения телохранителя, опустошенным рассеянным взглядом взирая на лебединые шеи кранов.
Матрикс залаяла, гулко и хрипло. Мы с Давидом одновременно вздрогнули и посмотрели в сторону двери сквозь сизо-зеленую дымку. Прошло секунд десять; все оставалось как прежде.
– Стареешь, девочка моя, – подмигнул хозяин сконфуженному питомцу, поднялся с места и направился к одному из бильярдных столов.
– Предлагаю продолжить беседу за партией, – обратился он ко мне, выставляя треугольник из белых шаров. Я кивнул и медленно последовал за Давидом, пристально глядя на пса. Деньги бесформенной кучей остались лежать на столешнице.
– Если я не скажу, Матрикс не тронет. Не бойтесь.
Давид великосветски подал мне кий.
– Животные меня любят, – отозвался я вяло.
– Вот и чудно. Разбивайте, Глеб.
Примерился, сделал резкое движение, и в зале раздался хлесткий стук бьющихся друг о друга шаров. Я не имел ни малейшего представления о правилах этой игры; два шара исчезли в чреве стола; мой оппонент одобряюще мне кивнул. Рассеянно ударил еще – шар медленно, словно белый ленивый кот, ткнулся о темную лузу и откатился обратно к центру. В голове гудел хаос: рассказ Давида воспринимался как доза неизвестного наркотика: эйфория от ожиданий и страх от возможных последствий, запретная любовь, счастье, потеря и мрачное послевкусие… Мысли спутались. До этого момента все в моей жизни всегда было предельно ясным, а здесь же… Чужие грехи, чужие интриги и страсти – и ничего моего. В конце концов, эта история, эта безумная исповедь, могла быть чистой воды ложью, байкой глумливого сказочника, свихнувшегося от наркотических оргий, а может, дотошно выверенная до мельчайших деталей история, действительно произошедшая с кем-то когда-то, призванная одурачить меня и встать на сторону рассказчика. Но зачем? Для чего я вообще нахожусь здесь? Какое мне дело до всего этого?
– Тибо ван Люст, – вдруг произнес Давид и загнал подряд три одинаковых как близнецы шара, не прилагая при этом видимых усилий. – Откуда он вам известен?
– С ним лично я не знаком. Но его сын когда-то имел весьма прямолинейные виды на мою жену. Как бы это объяснить… У нас с ним сложилась странная дружба. И все вроде бы ничего, просто он не может оставить надежды…
Филин-младший издал сложный пассаж звуков: в тихой усмешке вместилось удовольствие и брезгливость, сладострастие и возвышенное негодование.
– Таких людей понять легко, – улыбнулся он, – но как понять вас и вашу Софию? Возможно, пока он вам хоть чем-то полезен, вы будете терпеть его сальный взгляд и грязные мысли. Многие из нас с тайным вожделением ищут все новые преграды по дороге к счастью; не теряйте времени на подобных людей. Однажды вы с горечью и тоской обнаружите, что пальцы этого недоноска сжимаются на вашей шее и на талии вашей супруги.
– Он… держит дистанцию, – сквозь зубы произнес я. Слова Давида попали прямиком в цель: эта
– Вы ошибаетесь, – качнул головой Давид. – Он прямо за вашей спиной. Дышит в затылок.
Я стремительно обернулся, сердце застучало сильней. Никого. Только пустое пространство зала.
– Не буквально, Глеб. Просто знайте, если не знали: игры в жалость глупы и жестоки. Так я правильно понимаю, – внезапно сменил тему он, – что это Тибо ван Люст через своего брата поручил вам навестить нас сегодня вечером?
Глубоко вздохнув, я ответил:
– Получается, что так. Но откуда его знаете вы?
– Значит, – продолжил Давид, игнорируя мой вопрос, – ваши изыскания существенно сужаются. Как вы смотрите на то, чтобы задействовать вашего приятеля, сына Тибо? Прямой контакт с этой
Он замолчал, тяжело, испытующе на меня посмотрел.
– Или ему самому что-то понадобилось. Убийство Анны было обставлено грубо, но эффективно, нелепая история про несчастный случай. Слышали что-нибудь об этом? Весь Новый Петербург трубил без умолку с месяц, но потом рухнула башня в Лахте, и о несчастной сестре сразу же позабыли…
Разрушение небоскреба на берегу залива я помнил отчетливо. Однажды мы с Софией проснулись от далекого гула, почти неслышимого уху, но так явно и четко осязаемого телом. Короткая конвульсия пронзила наш дом, заставляя звенеть посуду на кухне и стекла в окнах. Обнаженные, напуганные глядели мы на запад, и видели, как далеко-далеко от нас блестящая темно-синяя игла проваливается в саму себя, надломленная посередине, исчезает в облаке белесого дыма. Этот небоскреб пережил Войну; и вот теперь, когда остальной город медленно восставал из руин, он взял и покончил свою жизнь самоубийством. Как позже мельком и скомкано сообщили в СМИ, всему виной была «усталость материала». Теперь на его месте один из трех обелисков Жертвам ПВ, претенциозный и до нелепости пошлый; мрачный, навязчивый монстр, преследующий меня каждый вечер за окнами монорельса.
Разумеется, ни о каких несчастных случаях в одной из семей высшего света Нового Петербурга я слыхом не слыхивал. Хватало новостей из Петербурга старого.
– Тибо был частым гостем в нашем доме, – разобрал я, возвращаясь в реальность из воспоминаний о дне падения башни. – Обсуждались проекты о дружбе и взаимопомощи между Питером и Брюсселем. Я хорошо запомнил глаза этой твари. Взгляд древнего ящера, тупой и холодный, оживший лишь на мгновение, прилипнув к весьма соблазнительной заднице моей матери. Боже! – рассмеялся Давид. – Говорите, его сынок волочится за вашей женой?
– Это было несколько лет назад, – нехотя сказал я.
– Вы же сами не верите в это, ну же, не будьте таким наивным. Знаете, как мой отец поступил с папашей вашего приятеля? Сразу же, безотлагательно, как только перехватил его взгляд? – он дал ему пощечину. Здесь, – Филин-младший выразительно посмотрел вверх, – и понятия не имеют, что такое