Константин Котлин – 13.09 (страница 18)

– Зачем… Для чего вы мне это показываете?..

Давид развернул экран к себе, освещая лицо мягким светом. Оно вновь улыбалось – насмешливо и будто бы через боль.

– Хочу доказать вам, что все мною сказанное является правдой. Вы ведь узнали ее: гиноид это копия Анны.

Я разогнулся, хватая ртом воздух. Медленно вытер проступившую в уголке губ струйку омерзительной кислятины. Посмотрел на человека, стоящего рядом. Сказал загнанно:

– Но это… меньше всего похоже на отношения брата… с сестрой…

Экран погас, лицо Давида потемнело. Из-под переломленной линии бровей на меня глядело искушение.

– Что вы об этом можете знать?..

Сквозь волны тошноты ворвалась пульсирующая ярость. Я выпрямился. Почувствовал, как пальцы сжимаются в кулаки, как впиваются ногти в мякоть ладоней.

– Кое-что знаю. Но это, уж простите, не ваше дело. Я ухожу.

Разум застилал гнев. Кинув взгляд на ухмыляющегося Давида, развернулся и стремительно зашагал к выходу. Окрыляющее моральное превосходство вело меня четкой и ясной дорогой сквозь зеленый туман. Сзади не проронили ни слова.

Дверь распахнулась, из антрацитовой бездны вылетел шнурованный ботинок цвета спелой хурмы. Не сильный, болезненный точный удар в живот заставил отлететь мое тело обратно, прямиком под ноги хранившего молчание Давида. Под ладонями липкой паутиной пульсировал залитый вишневой мутью пол.

– Как грубо… – раздался надо мной тихий голос. – Я прошу прощения, Глеб. Просто по-другому наш славный Ска давно уже не умеет. Позвольте же вам помочь.

Шипы напульсника оказались перед моим лицом. Хищные змеи-лианы призывно переплетались. Я обхватил запястье, пальцы Давида сомкнулись, коротким рывком поднимая меня с пола. Связки, спрятанные под этими татуировками, могли бы поспорить в прочности со стальными нитями.

Я вновь рухнул на табурет. В этом месте, видимо, не принято отпускать гостей по их желанию. Что ж…

– Давид, я…

– В качестве компенсации и наглядности моей доброй воли я прямо сейчас хочу вручить вам сумму, равную той, что обещал вам ван Люст. Назовите ее.

– Мне обещали две тысячи евро за все, – услышал я свой глухой голос.

…Совсем недавно перемазанный смазкой, грязью и пылью высокий жилистый работяга в сальной спецовке отсчитывал болт за болтом из огромного короба, пытаясь не сбиться со счета; болты эти называли «шпильками», и таких шпилек можно было перебрать за рабочую смену в десять часов до пяти тысяч штук. Приставляя чертовски длинную лестницу к бесконечно тянувшимся стеллажам, глядя на помещение склада сверху – огромный унылый лабиринт, – работяга тянул на себя какой-нибудь «Рычаг регулировочный прямой эвольвента» или «Тягу продольную в сборе» и думать не думал, что когда-нибудь вдруг, за секунду, сможет получить сумму, равную заработку за несколько лет труда в унылой дыре. Работяга сменил спецовку на дешевое пальтецо, отмыл руки от грязи; но он знал себе цену, и восторга от щедрого предложения не было. Это не дар и не распахнувшиеся двери пресловутого социального лифта, увозящего в небесные дали, это все еще просто лестница, упирающаяся в потолок; деревянный люк под ногами висельника.

…Давид задумчиво смотрел куда-то мне за спину.

– Ска, там ведь найдутся лишние двадцать сотен евро?

– Совсем не обязательно… – произнес было я, и вновь меня перебили.

– Брат, это ведь Бальмонта общак.

– Бальмонт не обидится, – поморщился «брат», переводя взгляд на меня. – Вы что-то хотели сказать? Что не обязательно, Глеб?

– Не обязательно в евро… – произнес я и понял вдруг, осознал, что на лице моем застыла улыбка, чем-то схожая с улыбкой Давида – такая же дикая и смешливая.

Он видел изменение во мне, одобрял, приветствуя едва видной ответной улыбкой, спрятанной умелой мимикой.

– В этот раз в евро, позже мы, разумеется, создадим на ваше имя счет в любой удобной вам криптовалюте; поверьте, это во всех смыслах лучше привычного для большинства мыльного пузыря фантиков. Изменения неизбежны – теперь-то уж, после всего. Мы не в силах остановить возрождение. Да, Война отбросила нас на десятилетие назад, но она же дала много нового. Взять, к примеру, наш город: его новейшая часть, блистающая, утопающая в технологиях, это ли не настоящее чудо? Жителям Старого Города кажется, будто вокруг все застыло, но это самообман, иллюзия, которой они окружили себя, защищая свой образ существования, спасаясь от безысходности, не видя путей из руин старой жизни. Вы, – он элегантно выставил указательный палец перед собой, – один из немногих, кто решился на новую жизнь. У вас есть мотив, есть причина. Так же, как и у меня. Простите уж за банальность, но мотив этот вечен как Космос, и имя ему Любовь. Да, Любовь; о, именно так!..

Давид сомкнул веки, замер, чуть подняв подбородок, точно устремляя свою мысль куда-то вверх, сквозь стылый кирпич подвала старинного здания, прямиком в низкое снежное небо.

– Мы с вами, – произнес он торжественно, но чуть смеясь, – теперь заговорщики. Ничто так не объединяет людей, как это святое неистовство. Имя вашей супруги?

Я вздрогнул. Вопрос застал врасплох; обычно, если речь с посторонним мужчиной заходила о Софии, то ничего хорошего такая беседа в себе не несла. Спрашивающий был назойлив, одержим, жалок. Но этот Давид… Мы словно и вправду были с ним в сговоре; он потребовал имя, и я должен ответить; так сообщают тайный пароль.

– София…

– Если бог хочет наказать, то мудрость прежде отнимет… Надеюсь, с вами этого не случится. Меня он лишил всего лишь своей благосклонности, но я, как видите, не унываю и даже, кажется, нашел выход.

Он говорил – так опытный путешественник идет к своей цели. Тайные тропы, экономящие время и силы, необязательные, но интересные закоулки, известные лишь местным жителям; сотни, тысячи шагов во все стороны, но все равно вперед, все равно неумолимо к точке на карте, давным-давно определенной и страстно желаемой для достижения. Я был его чертовой картой, расчерченной, разлинованной вдоль-поперек. Сладкий вермут лился из его глаз – бледно-зеленый, приторный. И он все еще искушал.

…Но если он и вправду даст мне сейчас эти деньги, вручит прямо в руки, и если…

Из темноты появилась фигура. Передо мной на темно-коричневой столешнице рассыпались праздничной мишурой фантики.

– Походу, многовато взял, – удивленно-извиняющимся тоном сказал панк. – Я в рубли перевести не могу, курс сейчас как девка неверная – скачет то на мне, то на ком-то еще, а лица все не видно.

Давид рассмеялся, как смеются над ребенком, что по-своему понимает любые сказанные ему слова.

– Зачем же считать в рублях? Вот, Глеб – это ваше. Примите в качестве извинения за слишком уж профессиональное рвение нашего доброго друга. Оплату за дело мы обсудим чуть позже, если вы, конечно, не против вознаграждения. А дело теперь простое: вернитесь в ту церковь, узнайте имя заказчика.

– И все?..

Вопрос мой был тихим и вымученным. В какую бездну абсурда я продолжаю падать? От собора через Невский в Апраксин двор, обратно, потом еще раз обратно. Вот так вот просто? – и несколько лет жизни в каждодневном ненавистном бессмысленном труде будет сэкономлено? Спросил, узнал, вернулся и сообщил – и вот она, мечта, мать ее так, вот она, жизнь без серого снега, без страха и упрека!

…Да! Именно так, что же ту непонятного? Принцип «Бери и стреляй»! Бери и живи!

– На этом все. Просто назовите мне имя.

Какая-то черная клякса на дне сознания не давала покоя. Нечто, чего не должно было существовать вовсе.

– Анна… в самом деле ваша сестра?

Панк воззрился на меня как на что-то такое, что нужно было как можно скорей уничтожить, извести саму память о пребывание на этой планете. Мой вопрос вызвал на его лице гримасу странного отвращения и тревоги. Он что-то хотел сказать Давиду, но будто бы передумал. Налил три бокала вишневого пива.

– Благодарю, Ска. Позвольте я, наконец, все объясню, но вначале представлюсь: меня зовут Давид Филин-младший. Вам знакомы эти имя и фамилия?

Я сделал глоток не смакуя, не чувствуя вкуса, отправил напиток вниз по пищеводу. Вздохнул в ответ.

– К сожалению, нет…

– Вы не активный участник построения нового гражданского общества нашего города? – чуть наклонив голову, усмехнулся Давид. – Ну хорошо, не буду томить вас ожиданием и загадками. Мой отец, Давид Александрович Филин – спикер городского собрания, председатель Специальной Комиссии правительства Северо-Западного Округа, основатель и держатель пятидесяти одного процента акций фармакологической корпорации «Возрождение», почетный гражданин Санкт-Петербурга, меценат и прочая, прочая. Старый сукин сын… Я родился, когда ему было под сорок; довольно поздний ребенок, не так ли? Он штурмовал вершины Смольного, не обращая внимания ни на что и ни на кого, упорно взбираясь все выше и выше. До меня ему было дела меньше, чем извергающемуся вулкану до обреченной деревушки, стоящей на склоне. Так же он относился и к моей матери. Неудивительно, что второй ребенок в семье появился спустя целых десять лет – к большому неудовольствию отца, ставшего к тому времени тем, кем он является и поныне. Когда началась вся эта заварушка с евро-дезинтеграцией, еще до начала настоящей Войны, нашу семью эвакуировали на Урал. Там корпорация отца занималась созданием медикаментов для нужд армии, но позже она внесла значительный вклад в дело изучения Лилит. Ирония – от Лилит скончалась моя мать, заразившись, вероятно, в одну из поездок в поселок манси30; считается, что пандемия коснулась лишь густонаселенных городов, но это не совсем так, да и рассказ мой совсем о другом. Забота о сестре перешла к вышколенным гувернанткам; как вы понимаете, я и сам не был избалован родительским теплом и вниманием. Отец пропадал на своих заседаниях, целевых объектах и прочего жизненно важного для его карьеры дерьма. Но Война окончилась, и отец вернулся в Санкт-Петербург, развернув здесь мощности своей корпорации. На меня у него были наполеоновские планы; он вдруг вспомнил, что у него есть сын, наследник его денег и власти, которому полагалось соответствующее образование. Будучи большой важной шишкой, он лично показывает согражданам пример всепрощения: шел двадцать первый год, год примирения с Европейской Унией. Я отправился в Хауптуни31, в эту австрийскую пафосную дыру. Нового Фридриха фон Хайека32 из меня не вышло – и слава богу. Спустя пять лет, полный сил и амбиций, я возвратился в отчий дом и встретил там самого прекрасного человека в мире. Представьте меня, узревшего средоточие красоты, юности и запретного влечения! Какие невероятные чувства нахлынули на меня. И что я испытал, узнав о взаимности… Люди называют это грехом. Но наши чувства гораздо прекраснее этого глупого слова. Анна и Давид! Какой мы были парой!.. Как принимали нас в лучших домах, в самых фешенебельных клубах и салонах Питера и Москвы! Как брата и сестру. Глупцы, ну что с них взять? Война так и не научила их смотреть по-новому на изменившийся мир. Отец погряз в старом мусоре, называя это блестящей карьерой, не понимая, что на самом деле это блестит жир и лоск на его спесивом лбу.