Константин Котлин – 13.09 (страница 21)

Густой зябкий порыв захлестнул разум. Вся необъяснимая симпатия к этому человеку, Давиду Филину-младшему, сменилась яростным отвращением. Может быть, их отец прав, попытавшись тогда изничтожить хотя бы половину такого греха?..

Застыл, изумленный. В памяти всплыли фортепианные ноты.

…А если бы, в самой безумной фантазии, в ту пьяную ночь…

Женский стон – словно бы плачет кто-то…

…Если бы наш отец вошел в комнату, где его старшая дочь из жалости или жестокости обнажается перед братом… Но мы же не в самом деле хотели тогда…

Сдвоенное дыхание. Рваная музыка.

…Но если бы вдруг обезумели? Вовремя не опомнились? Отец попытался понять бы? Что бы он сделал? Убил бы?..

Низкий рык Матрикс прервал изыскания памяти. Псина приподнялась, водя черным влажным носом из стороны в сторону. Ей что-то не нравилось.

– Эй, детка, ну ты чего? – громко воскликнул Ска, окончательно глуша во мне импульс из воспоминаний и игр разума. Снова я стал здесь чужим, случайным человеком, не влияющим ни на что. И это вдруг породило во мне совершенно сумасшедший вопрос: а я? Убил бы нас? Убил бы Давида и Анну?..

Вопрос, заданный самому себе, вырвался из сознания, становясь вопросом к окружающей реальности. Ротвейлер поднялся на все четыре лапы. Ска перегнулся через стойку, протягивая вперед руку с раскрытой ладонью.

– Цыц, Матрица, что ты шумишь громче хозяина? – он ухмыльнулся, однако в голосе его сквозило беспокойство. Собака вновь зарычала, сделала несколько шагов в сторону сердца. Панк нажал что-то в нише под стойкой; музыка стихла.

Убил бы Давида и Анну?..

– Анна? – прозвучало вдруг в наступившей тишине.

Мы все посмотрели в их сторону разом: я, Матрикс и Ска.

Давид полулежал, опершись на локти. Он взирал на возвышающуюся над ним девушку, и во взгляде его читалось трагическое удивление. Та, память о которой была заключена в прекрасное произведение технологий, держала в своих изящных руках пистолет. Смертоносная игрушка была направлена в голову брата.

– Убила бы я, – четко и громко сказала сестра, – Давида и Анну?

Я перестал дышать. Увидел, как расширились глаза Давида, как вздрогнуло его тело. Влажные губы хотели что-то сказать, но лишь слабо как будто бы улыбнулись – умиротворенно. Сполохи света замедлили бег вокруг; казалось ли мне это все?..

– Убила бы нас?..

Оглушительно грохнуло.

7

Это грохнули выстрелы, и выстрелов было пять. И я видел нечто ужасное: пули вырывались из чрева оружия и отнимали жизнь человека. Первая вошла в его грудь – Давида с силой откинуло на спину. На вишневом жакете разлилась сама тень – под сердцем зачернело пятно. Второй выстрел пришелся в лицо: прекрасный облик превратился в страшную рану, и в ней смешались осколки лицевой кости, кровь и рваная кожа. Между третьим и четвертым выстрелами случилось вот что: ротвейлер огромным прыжком достиг Анны и обрушил на нее весь свой звериный гнев; зал заполнился исступленным лаем и лязгом цепи. На держащей оружие тонкой руке сомкнулись мощные челюсти. Не издав ни звука, гиноид резким движением скинула с себя Матрикс; из прокушенной кожи проступила темная жидкость. Третий и четвертый выстрелы пришлись в ротвейлера – Матрикс коротко взвизгнула и замерла на полу у кровати.

– Господи! – громко, будто прямиком в мои уши, прошептал из-за стойки Ска, выпучив красно-синие зенки. Панк не двинулся с места, но было предельно ясно, что он хотел рвануть со всех ног к обмякшим телам Давида и Матрикс, к обезумевшей Анне, но почему-то не мог.

Я видел все это сквозь серую пелену. Бурую кровь, змейки дыма после каждого выстрела, вылетающие гильзы, даже полет пули, казалось, я мог наблюдать как на замедленном повторе. Я знал: все это обман, иллюзия, все произошло за десяток секунд. Но моему мозгу было все равно. Он пребывал в трансе, сковав тело иррациональным первобытным страхом, он перемешал жалость и отвращение, гнев, сострадание, милосердие, ярость. Хотелось кричать во всю глотку от захлестнувшего ужаса, но смог лишь неслышно вздохнуть.

Анна приняла дуло «Глока» в свой рот, обхватила губами черный короткий ствол; вдруг и совершенно не к месту я вспомнил ту фотографию. Малахитовые, широко открытые глаза смотрели на меня, и я не мог отвести от них взгляд. Эти глаза настоящие. Они той, другой Анны, сестры человека, что лежит сейчас мертвый на фантастическом ложе. Что они видят? Понимает ли искусственный разум, что совершил, чувствует что-нибудь? Что осталось от той бедной Анны в этом тоскливом мире кроме кожи, волос и радужки?

Теперь, когда Давид мертв, память о ней принадлежит мне.

Крики у входа и пятый выстрел раздались одновременно.

– Полиция! Это полиция! Не двигаться, суки!!!

Яркая короткая вспышка. Огонь воспламененного пороха и белая молния электричества – так умирают копии мертвых людей. И у них есть кровь. Вот она, набухающая багровым пятном в спутанных волосах цвета ржавчины, тонкими струйками заливая бесчувственное лицо. Вот какая она: красная, как у человека, но через несколько мгновений превращающаяся в коричневую радужную муть…

Запахло озоном и жженным графеном33. С силой ударило по ноге сзади чуть ниже колена, и я повалился на пол. Впереди блеснули медовой густотой измазанные мутной жидкостью локоны.

– Эй, киберпанк гребаный, руки! Руки! Чтобы я их видел, вот так, да!

Пуля прошла через нёбо, ворвалась в мозг и расцвела изнутри. Ты во второй раз погибла, но осталась прекрасной…

Голоса отдалились; шаги, властные окрики, скрежет; голова впитывала все эти звуки, но не выпускала обратно. Такая аккумуляция сводила с ума.

– У нас здесь два трупа. Еще дохлая псина. Чтоб меня, это же баба! Ля какая!..

Глухое и грубое изумление пробивалось откуда-то с орбиты нашей планеты. Сполохи лазера и диско-шара пропали. Теперь пространство вокруг освещала лишь тусклая лампа под потолком. Надо мной стоял короткостриженый кряжистый тип средних лет в черной куртке с расстегнутой молнией, он раскрыл перед моим лицом темно-синюю книжицу и тут же захлопнул.

– Капитан Моравский, – уведомил тип бесстрастно.

По залу сновали облаченные в черную кевларовую бронеформу люди, ощеренные тупыми мордами автоматных стволов. Лишь один из ворвавшихся сюда был в штатском, и он стоял рядом со мной.

– Поднимайтесь, – цинично усмехнулся назвавшийся капитаном, протягивая мне руку. Я ухватился за большую сухую ладонь. Сила, с которой этот Моравский меня поднял, внушала уважение. Напоминающее полную луну за облаком, лицо его было бледным и круглым. Цепкий, скептичный взгляд серых глаз улыбался хитро морщинками, словно бы что-то зная.

Я встал, но тут же припал на колено – тупая боль в ноге приказывала преклоняться перед служителем закона. Тот едва слышно хмыкнул, но повторно предлагать помощь не стал.

– Вы двое задержаны. Как подозреваемые или свидетели – скоро выясним. В машину их!

Мир застилала дымка. Движущиеся фигуры живых, застывшие силуэты мертвых – я путал их ежесекундно. Калейдоскоп бредовых подмен, вяжущий шум вместо голосов и привычных звуков, опустошенность и изумление – таков был сейчас этот мир.

Полицейский в штатском неторопливо обходил зал. Извлек из кармана куртки упаковку с латексными перчатками, порвал полиэтилен и натянул перчатки себе на руки. Приблизился к сердцу. Перед ним распласталось полуобнаженное тело Давида Филина-младшего. Губы капитана шевелились, он что-то говорил сам себе, беззвучно, бесстрастно. Поверхность белых перчаток покрылась темными пятнами.

Ко мне приблизилась фигура в кевларе. Под шлемом, в прорезях черной маски, блестели холодные светлые глаза.

– На выход.

Заломив за спину руку, мимо провели сгорбленного Ска. Вид у панка был недоуменный, как будто бы даже несколько одержимый. Он то и дело пытался оглянуться, увидеть своего мертвого хозяина.

Я поднялся на ноги, силясь не упасть вновь.

– Помочь? – грубо спросил полицейский, наверняка имея в виду вовсе не дружеское плечо, а мою заломленную руку. Я мотнул головой, мельком увидел в руке гиноида дрожащий серый штрих. Согнуло пополам; из носа потекла горячая струйка, виски разбивало молотами.

…«Убила бы я Давида и Анну?»

Что происходит?..

– Ну!

Фигуре в броне было плевать. Сильные пальцы схватили предплечье, повлекли прочь. Тело мое подчинилось. Последний раз взглянул на Давида: блеск драгоценного камня, чудом сохранившегося после выстрела, вдруг ослепил меня, стирая из реальности ошметки лица.

– Фамилия, имя, отчество?

– Сегежа Глеб Владимирович.

…Пришел в себя. Обнаружил, что лежу на спине, на жесткой пластиковой скамье, как был, в пальто, свитере, джинсах и обуви. На джинсах нет ремня, а с ботинок исчезли шнурки; кольцо осталось на месте. Надо мной нависал низкий загаженный потолок. Полумрак, царящий вокруг, был кстати: голова разрывалась на части от давящей боли. Безумно хотелось пить; во рту было сухо, тошнило от мерзкого привкуса желчи, вишни и крови.

– Год и место рождения?

– Две тысячи второй. Санкт-Петербург.

– Покидали ли город во время Карантина, если нет, назовите причину.

– Не покидал. Старшая сестра, мой опекун… Умерла через месяц после завершения Эвакуации.

…Попытался вздохнуть полной грудью: больно. Легкие точно набили песком, мышцы живота окаменели. Несколько минут пролежал без единого движения, а по истечении примерно десятой медленно сел на своем убогом ложе. Вокруг находилось пустое, заполненное сумраком, квадратное помещение. В одну из стен с облупившейся краской накрепко влезла массивная металлическая дверь; небольшое оконце, забранное прутьями решетки, недобро скалилось. В дальнем углу – отхожее место. Поднес руки к лицу: подушечки пальцев измазаны черным.