Константин Котлин – 13.09 (страница 16)

Это просто игра. Меня проверяют. «Глок» не заряжен, неисправен, он мог быть лишь искусной репликой. Выражение лица Давида выражало любопытство и плохо скрываемое подобие сумасшествия. Он глядел на меня как на диковинку с другой планеты; что-то во мне заставляло этого странного человека вести со мной великосветские беседы вместо того, чтобы просто приказать своему вышибале переломать мне ноги и выбросить на помойку.

…«Что она в вас нашла?»…

– Берите свой пистолет, – тихо сказал я, вдруг решаясь. Медленно обхватил матово-черную рукоять «Глока», поднял оружие над столешницей. Как в тумане развернулся на табурете, встал. Шею под воротом залило потом; я горел изнутри. Пистолет будто бы ничего не весил, но и не выглядел бесполезной игрушкой. На его миниатюрном темном теле пестрели символы, буквы латиницей и арабские цифры, кажется, «AUSTRIA» и «45». Указательный палец дотронулся до спускового крючка. Замер на миг. Ощутил, как давит на кожу безымянного пальца кольцо, прижатое рукояткой. На самой границе зрения, далекой и мутной, увидел смеющееся лицо. Оно ждало. Ждало чего угодно.

Ротвейлер утробно сглотнул. Звук, полный жизни; он заставил сфокусировать взгляд, увидеть всего лишь в метре от себя фигуры животного и человека; живых существ. Улыбаясь, человек протянул мне руку с раскрытой ладонью. На шипах напульсника играли яркие блики. Темные пальцы дотронулись до ствола, дуло смотрело прямо ему в лицо.

– …постигни свою силу, Человек, не обрати ее себе во вред, так может быть лишь от любви к другому.

Вороненый «Глок» плавно поднялся в воздух, выскальзывая из ладони. Как в невесомости он замер передо мной. Я и сам чувствовал себя космонавтом, что управляет стыковкой элементов станции в открытом космосе; я не имел веса, меня не существовало на этой Земле.

– Вы, верно, считаете все это блефом?

Пистолет уже был в его пятерне. Коротким движением он извлек магазин, являя мне тускло блестящий латунью патрон, и так же быстро, уверенно вернул в рукоять. Задумчиво улыбнулся.

– Он заряжен. И у него нет предохранителя, в привычном его понимании. Принцип «взял и стреляй». А вы взяли и отдали. Каков был шанс все изменить…

– Разочарованы? – язык во рту еле ворочался. Одно это слово далось с огромным трудом.

– Разочарован? Нет, что вы. Я удивлен. Такова ваша стратегия, а может, вы идиот, или вам на все наплевать? Импровизация или тонкое понимание момента? Как у вас все просто и легко: прийти сюда, взбудоражить несчастную Анну, отказаться от шанса играть по собственным правилам. Вы, может, прямо сейчас мне все и расскажите, наконец? А? Удивите меня еще.

Я отступил назад, нащупывая руками табурет, водрузил на него слабое тело, повернулся спиной к говорящему. Удивил ли я его этим или нет, не знаю. Нужен глоток холодного пива. Под пальто все горело от жара. Давно пора было расстегнуться здесь на все пуговицы…

«Крик» или старый добрый «вайс»? Пшеничное отупение или бодрящая вишня? Сделал выбор. Подставил чистый бокал под кран, дернул ручку. Из кончика серебристого пальца хлынула мутная кровь. Зазвенели цепи – собачьего повода и украшения на обуви Давида. Перезвон быстро приближался. Я продолжал наблюдать за темно-красной жидкостью, наполняющей тусклый бокал.

– Как бесцеремонно, – голос опять смеялся, довольный и будто бы юношеский. – Вы полны скрытой энергии, Глеб, той самой животной в начале, но очеловеченной со временем жаждой хаоса. Я узнаю такое без ошибки. Страсть к деликатному разрушению. Что ж, и меня угостите, будьте любезны.

Не оборачиваясь, не закрывая клапан, схватил бокал и осушил залпом. По губам, подбородку потекли липкие приторно-алые струйки. Вернул бокал под раздачу. Вокруг все было залито красным. В голову ударил мерклый шум, он надвигался издалека, но и как будто изнутри самой головы. Крепкий у них здесь «крик», однако, должно быть, градусов восемь-девять. С удовольствием вдруг ощутил кислый насыщенный холод в желудке, такой, если бы у температуры мог быть вкус.

Тыльной стороной ладони ударил по крану, прекращая вишневое кровотечение: бокал переполнен, с краев стекала густая муть. Обхватил емкость, заляпывая пальцы, кольцо и подкладку рукава липкой жидкостью. Поставил перед усевшимся от меня справа Давидом.

– Прошу, – выдохнул я.

Он больше не улыбался. Вокруг глаз собрались морщинки. Растерянно, даже как-то обескураженно смотрел он на устроенный мною бардак. Я зло уставился в одну точку. Кажется, пора заканчивать этот балаган.

– Спрашивайте. Что вы там хотели знать?

Мы сидели рядом за липкой блестящей стойкой, словно два старых друга; только один из друзей сжимал в руке оружие, а другой отрешенно изучал пустой бокал прямо перед собой. Под ними, у ножек массивных табуретов, устроился огромный ротвейлер. Одно слово, и челюсти этой зверюги сомкнутся на плоти. И слово будет Давидово, а плоть – моя.

Повернулся к Давиду. Но он хранил молчание, приглашая меня, видимо, проявить инициативу.

– Ну ладно. Все очень просто. Мне поручили совершенно идиотскую работенку в церкви неподалеку. Боюсь, рассказывая вам все это, я лишаю себя части оплаты; а может и всей суммы. А может, наоборот, сделаю все в лучшем виде, да еще и сверху добавят…

Давид успел совершить один небольшой глоток. Разлепив липкие губы, он произнес с неизменной усмешкой:

– Однако вы, Глеб, занятнейший из оптимистов. Но я прошу вас отказаться на время от мучительной тяги к рефлексии. Просто сообщите что следует. Я хочу, чтобы вы были мной поняты.

Я вновь взглянул на пустой бокал. Не спрашивая разрешения, наполнил его – в этот раз пристойно и по всем канонам барного дела. Дал пене немного осесть и отхлебнул приторно-кислой жидкости. Спросил:

– Сколько в нем?

Давид на мгновение опешил.

– Это наш сезонный «крик». Готовим за полгода до тридцать первого декабря. Сейчас вы пьете не совсем традиционную его версию, мы открыли одну из бочек на пробу, но оно уже хорошо, верно? Отвечая на ваш вопрос: обычно оно равняется тринадцати и девяти градусам крепости.

Я сделал еще один глоток. Покатал напиток по языку, дал ощутить плотную текстуру нёбу, щекам. Коротким движением отправил в желудок. Давно я не пил такого прекрасного пива.

– Почему именно столько?

– Число не точное, возможно и меньше, но никогда не больше четырнадцати. Прихоть технолога, не более.

В глазах говорившего сверкнула зеленая кислота.

– Надеюсь, я утолил ваше любопытство? Прошу, не испытывайте мое терпение. Скоро Ска приведет сюда Анну, но беседа и танцы плохо между собой сочетаются.

Невероятная окрыленность распирала изнутри; неизвестный технолог постарался на славу.

– В ней-то все и дело. В этой вашей сестре.

Мрамор в радужке треснул. Треснула и линия губ, искривленная гневом.

– В моей Анне?

Прежде чем я кивнул, открыл рот для ответа, Давид направил на меня ствол миниатюрного «Глока».

– Говори!..

Глоток. Вздох. Какой восхитительный вкус!..

– Один из прихожан соседней церкви (где мне поручили дело) считает, что его дочь насильно держат в ваших трущобах, а вы эксплуатируете ее душу и, возможно, тело. Я должен найти ее и уговорить вернуться к отцу. Вот и вся история.

Заготовленной улыбке, примиряющей, глуповатой, не суждено было появиться на лице – на меня взирал сумасшедший дикарь.

– Его дочь? К отцу? Чья, сука, дочь?!

Это был и рев, и шепот одновременно. Вишневое безумие затопило разум, отвечать вновь стало сложно, опасно, напротив меня пульсировал кляксой тяжело дышащий от гнева то ли зверь, то ли бес.

– Я не знаю – чья. Задание дал местный священник. Говорю же, это церковь на той стороне Невского, собор Святой Екатерины. Это он назвал ваше имя, предупредив, что вы, возможно, держите Анну здесь вопреки ее воле. Это все, что мне известно.

Ноздри расширились, камешек на крыле носа не светился изнутри больше матовым светом. Взбесившийся змеиный клубок метнулся передо мной: это с силой схватили бокал пальцы Давида.

– То, что вы говорите, невозможно.

Хищно ощерились не по-человечески острые зубы, темная глотка приняла в себя дозу вишневой крови. Кадык на изящной, но мощной шее несколько раз взлетел и опустился, замер. Я пожал плечами.

– Ее отец не посещает церквей. Он не молится, не верит в богов. Он убил свою дочь у меня на глазах.

– Что?..

Во рту появился вкус настоящей крови. Брат Анны наклонил голову, локоны на затылке качнулись. Он зашептал вдруг, громко и горячо, определенно обращаясь ко мне, но и будто к кому-то еще, в невидимый Космос, в тайное место, где слова его никто и никогда не сочтет за мрачные фантазии душевнобольного.

5

– Вы любите, Глеб, эту женщину, на которой женаты? Ну и как, страсть все еще не дает трещать вашей семье по швам? А может, вы счастливейший из людей, и ваша любимая лучший друг вам, а вы друг для нее? Это колечко на вашей руке, как ощущения? Спокойствие, гордость, вдохновение или отвращение к миру, страх потерять все, потерять смысл? Это было у нас, было, но без золотых символов сгнившего общества. Мой страстный и ласковый милый друг…

Я сказал сейчас, что отец убил свою дочь. Еще сказал, что я брат ей. И отец наш един. Живые не ищут мертвых, но мертвые ищут живых, если те ненавидят их. Мертвые остаются с нами в памяти, в вещах, сами становятся вещами. Понимаете?