Константин Котлин – 13.09. Часть 2 (страница 3)

На сегодня до вечера все. С легким паром.

Ставлю ступни на холодную плитку. Провожу ладонью по зеркалу – узкая полоса этой реальности. Видно только глаза. Цвет радужки не различить; я и сам позабыл их оттенок – кажется, болотная серость. И рядом с глазами, справа от радужки, белков и зрачков ртутная надпись, проявившаяся на запотевшем стекле: «Прости»…

Раскрошил кусок хлеба; пальцы застыли, давя сухой желтоватый мякиш. Прозрачный пар поднимался над сизой тарелкой; не чувствовал вкуса, забыл, что готовил. Стена кухни маячила совсем рядом и одновременно нигде. Тихонько звякнула ложка. Голод требовал пищи. Остатки еды исчезали во мне; я не запомнил, что брал в холодильнике, что осталось на полках, есть ли вообще еще в доме припасы.

…У кого она просит прощения? У меня? У ван Люста? А может, сама у себя?

Обжегся горячей жидкостью. Что это, лук? Мерзкий запах. Заплесневел или уже и был таковым, зараженный этой пепельной новой жизнью. И я не заметил, нарезал и бросил в бурлящий бульон, испортил суть пищи.

Проглотил. Выдержал спазм отвращения. Надо поесть. Подумаешь, плесень…

…Ушла; вчера, в три часа дня, почти сутки назад. Ни письма, ничего, только надпись на зеркале…

…А что, если она здесь, в этой многоэтажке, в одном из соседних домов, в такой же пустой квартире, укрылась там от подступающего безумия, спряталась, затаилась?

Я вскочил. Это возможно?!

Нет, нет, нет. Погоди. Зачем это ей? Она не такая. София не прячется, она действует, пробует. София живет.

Ощутил вдруг: жутко хочется выпить.

В навесном шкафчике – «Неро д'Авола», порошковая мутная жижа цвета перебродившей крови. В зеленой бутылке чуть больше четверти; и еще одна не почата. Налил в стакан, из которого обычно пил по утрам подобие кофе. Не чувствуя вкуса, опрокинул в себя половину; багровая струйка потекла из уголка рта. Утер ладонью, налил еще. Уставился в одну точку.

…Но почему я уперся в эти вчерашние три часа? Может, она покинула дом лишь недавно. Провела день, вечер и ночь в одиночестве, и утром что-то случилось.

…Ягодные тона, привкус свежей земли. Это зависит от почвы, от года, от количества солнечных дней и осадков; так говорила сестра. Однажды она привезла со стажировки домой пару бутылок орегонского «Пино нуара» из долины Уилламетт2. Урожай хорошего года – так она тогда нам сказала. Я уже был старшеклассником, и мне разрешили попробовать – но всего лишь один глоток. Этот вкус, глубокий и терпкий, густой, казался тогда просто запретной прихотью взрослых, не ясно отчего причмокивающих губами, с наслаждением щурящихся. Аромат ежевики, лакрицы, черт знает чего еще; испортившийся сок. Сейчас же я чувствовал чью-то как будто бы рвоту. И невыразимую горечь.

…Суррогат. Мимикрия. Подделка.

Долгим глотком прикончил остатки. Взял тарелку за край, проследовал в туалет и вылил горячую жидкость в унитаз. Вкус стал совсем нестерпимым. В голове шумно горела тяжесть, пульсировала едкая пустота. Еда и питье, все вокруг было покрыто невидимой плесенью.

…Она скоро вернется – как и всегда. Разве ей нельзя выйти из дома? Она взрослая девочка…

Поставил тарелку в раковину. Собрался захлопнуть дверцу шкафчика; там, в глубине, застыл силуэт. В зеленом стекле корчилось отражение: серый призрак с провалами черных глазниц. Отпрянул прочь. Мелькнула стена. Имена, лица и голоса перемешались в гудящей моей голове, посыпались вдруг отовсюду в сознание. Дернулся в ярком свете угол коридора; я перекрыл собой лучи солнца. Реальность собралась перед глазами. До болезненной рези выкрутила четкость и явила грузную фигуру: Бушлат. Насилующий. Оскопленный. Добитый. Сгорбленный в промерзлой земле.

Как он заставил ее это сделать?

…Как я заставил ее это сделать?

Сделалось страшно. Обронил стакан на столешницу; прозрачное полое тело откатилось к стене. Багровые капли лениво дрожали на дне, слившись в единый узор безнадеги. Эту кляксу расщепил солнечный свет.

…Где-то внизу подо мной… Где-то одна без меня… Зачем-то в этом холодном городе, для чего-то вдруг разлученные…

Развернулся и выхватил из шкафа бутылку. Громыхнул вилками-ложками, различая в кухонной мелочи штопор. Срезал этикетку с горлышка, впился острым концом в пористую пробку. Глухо, с сопротивлением та вышла из чернеющей зелени. Густо пахнуло землей.

…Она скоро придет. Улыбнется мне, тихонько расскажет какую-то ерунду. Потреплет по голове, смешливо сощурится. И я вновь буду счастлив – с ней.

Стакан; его края приняли струйку насыщенно-алой жижи. Наполнена и тут же выпита половина. Отвратительно. Жжение в горле, боль в ребрах. На нёбе склизкая пленка. И тут же, без паузы, еще половина. Инь и Ян. Скрутились в спазме на дне желудка.

Самым ужасным, то, отчего испытывал страх, было понимание. В костном мозге и лейкоцитах, повсюду в теле и разуме отменили ментальный фагоцитоз – я понимал, и ничего не мог сделать. Понимал простую дурацкую мысль: София ушла…

…Если Бог хочет наказать, то прежде отнимет мудрость…

2

Мир шатался. Щеки горели, дрожали уголки рта, знакомые стены ощерились невиданными доселе трещинами. Тускло блестели струны гитар. Шкаф распахнут; ее запах ударил в меня из хлопково-синтетической затхлости. Светлые джинсы в обтяжку, свитер кобальтового цвета, черные замшевые сникерсы. Еще куртка; Софии она никогда не нравилась: цветастое хаки напоминало ей о военных, а те – смерть и войну.

Сгреб одежду в охапку, взглянул за окно: там Солнце играло с Землей. И горел крест, ослепляя, золотом стекая на купол, бил во все стороны сквозь черные ветви фантастическими лучами. Деревья замерли; ни единого порыва ветра. Белое и черное, синее и оранжево-желтое: будто застыла акварель вдохновленного ребенка. Сквозь серое марево дрожала линия горизонта. Залив дышал холодом.

И я тоже дышал – ее запахом. Жадно, как в последний раз.

Что-то насвистывал – тупую мелодию для идиотов. Прекрасный выбор, прекрасные обстоятельства – так почему бы и нет? Для недолгого пути в четыре лестничных пролета вполне подойдет. Эхо весело скачет – вверх и вниз, по серым холодным ступеням, по закопченному потолку, по стенам, по бесцветным дверям. В руках целый гардероб; сменяется акт, антракт, время перевоплощений. В буфете кончилась выпивка, актеры пьяны. Зрителей нет, но драма пестрит от аллюзий, в окна ломится солнце, я один, я спускаюсь к тебе, мы встретимся скоро, мне страшно подумать, мне трудно дышать; тело болит и пусто от боли!..

Шумно сплюнул на лестницу. Заставил себя прекратить ход несвязных мыслей. Нашел взглядом цифры: один, три и девять. Вставил в скважину ключ. Дверь подалась навстречу, ткнулся в лицо холодный сквозняк. Как вор втиснулся в дрожащую от солнечного света щель. Громыхнул засовом. Увидел ее, промычал околесицу под нос. Тут же забыл сказанное. Здесь все заливало солнцем, пахло выстуженным бетоном, и висела холодная тишина, и как на палитре перемешались краски: антрацит въелся в желтое, превращаясь в мед, шафран и дижон; чья-то изощренная рвота. И в ней – она. Копия.

На мгновение сердце мое съежилось от любви. Нахлынуло счастье – и тут же ушло, откатилось волной в иссохшее дно древнего моря.

– Раздевайся, – приказал я тоскливо. Не сразу расслышал ответ чувственных полных губ:

– Может быть, включим музыку? Как насчет первого альбома «Archive»?

Точно током пронзило сознание. Не от названия банды – ее я знал хорошо, их дебютный трип-хоп середины девяностых действительно был прекрасен, – но от самого предложения, от его контекста, от говорящего, от скорости, с которой она вдруг встала с кресла и сбросила на пол легкое пальтецо; флис взорвался изнутри, оголил плечи, ключицу. София вытянулась, застыла в истоме, и в меня ударило белизной нежной кожи.

– Флейта и гитарное соло в последней четверти «Headspace» изумительны, – убеждала София, переступая с голой ступни на ступню, облаченную в белую гетру, отставляя ноги и ягодицы каким-то хитрым образом, становясь и стройнее и шире одновременно. – Почему бы нам не трахнуться на полу?

Жизнь выкачали из тела, превращая меня в чучело мужчины – с перекошенным лицом и вздыбленным под тканью одежды членом. Кровь вскипела, глаза заслезились от яркого света. Пульс; бешеный пульс! – бил, разрывался в висках, в венах рук, и особенно яростно в жарком паху. Невидимый ритм хлестко пронзал мышцы; будто вокруг нас уже звучала та самая музыка, будто и копия была пьяна, будто она танцевала, изящно и агрессивно, сокращая дистанцию между нами.

– Сядь обратно! – прохрипел я, желая совершенно иное. Она застыла на миг, словно бы недовольная новым приказом, рухнула в кресло. Я ощущал волну, исходящую от нее, впитывал дикую ретрансляцию основного инстинкта.

– Конечно, здесь мягче, – на свой лад поняла меня кукла, продолжая исполнять первоначальный приказ: распахнулась рубашка, сползла по прямой спине вниз, являя великолепную грудь. – Если любишь долгую прелюдию, рекомендую «Finding it so hard», она длится семнадцать минут и семнадцать секунд; тебе нравится это число? – не много и не мало, в самый раз…

Заткни же свой рот! Что ты несешь, чертова тварь?! Мы не будем… мы будем… с тобой…

Вдруг понял, откуда мне так знакомы названия: эту британскую банду любил слушать Николас.

Повело на свет, на сияние солнца. Выронил вещи у женских ног, припал на колени, задрал голову: ступни, налитые икры, левая – скрытая сетью чулка, – и дальше, и выше; бедра, округлый подъем под черным узором, плоский живот. Это она; но нет запаха, нет ни единой нотки ее аромата.