Константин Котлин – 13.09. Часть 2 (страница 2)

…пуста.

Рухнул на край кровати, обхватил руками голову; пальцы погрузились в спутанные сальные волосы. Сделал глубокий вдох и почувствовал запах сладости, разобрал тихий стон.

Встал, сдернул рывком покрывало. Смятые подушки, пара длинных черных волос, широкое одеяло; пустая кровать. Замотал головой, шаря по комнате взглядом: шкаф, две гитары, два стула и стол, задернутое шторой окно. Никого. Я один. Так и стою в верхней одежде над всклокоченной мною постелью. Неслышно дышу ее запахом.

– София, София, Софи… – зашептал тихо, уставившись в одну точку. – Что происходит, Софи?..

Одернул тяжелую штору, пуская в комнату серое солнце. Взметнулась веселая пыль. Распахнул окно, упершись рукой в подоконник: мороз хлынул внутрь, сметая сладкую пряность без остатка. Бледное утро мерцало, переливалось ртутным сиянием. Натужно и шумно дышал черный холм, погребенное под снегом озеро дрожало за кладбищем в стылом мареве, и дальний берег его был усеян высокими стройными соснами. Ветви тополей и берез укрывали купола белой церкви. Раздалось пронзительное лошадиное ржание: нелепой диковинкой замерла расписная нарядная тройка на разбитом холодном шоссе. Ни возницы, ни пассажира.

Глотнул обжигающий легкие воздух и прокричал ее имя. Ощутил привкус крови во рту. Стая ворон поднялась над крестами, криво прошла над холмом, вновь оседая на ветках, вновь заполняя живой массой черные гнезда. Равнодушно взмывала в низкое небо заводская труба вдалеке.

Рама сомкнулась, жалобно зазвенело стекло. Отвернулся от внешнего мира, пошел прочь от окна, на границе спальни увидев собственную тень. Она падала на пол коридора, заключенная в косой прямоугольник, лежала на холодном линолеуме и ждала неизвестно чего. Поморщился, целя ногой в черную голову, сделал шаг. Тень дернулась и пропала. Я посмотрел в дальний угол прихожей, в сторону входной двери. На вешалке все так же висело пальто Николаса ван Люста. Ни дафлкота цвета маренго, ни ботильонов.

София исчезла.

Методично обошел квартиру еще раз. Никакого послания, ни намека, совсем ничего. Взял телефонную трубку, услышал монотонный сигнал. Кнопка повтора – вдавил ее в хлипкий пластиковый корпус. Раздалась мелодия из двенадцати нот. Щелкнуло.

– Абонент недоступен. Пожалуйста, перезвоните позже. Абонент…

Бросил трубку на рычаг. Во рту пересохло. Чей это номер? София кому-то звонила?

Снова нажал кнопку повтора. Первая нота. Вторая. Черт, слишком быстро!..

– Абонент недоступен…

Перевел набор в тональный режим. Что за звук? От единицы вниз, не то, нет, не то! Вот оно, «плюс». Вторая нота – семерка.

– Пожалуйста, перезвоните позже…

Не сомневайтесь, перезвоню.

Семь, три девятки… Следующая цифра оказалась четверкой. Потом, конечно же, двойка; твою мать!..

Зачем ей звонить мертвецу?

Я затравленно озирался. Из кухни бил желтый солнечный свет, освещая тот самый, пустой сейчас, угол. Снова снял трубку, снова набрал его номер.

– Абонент недоступен. Пожалуйста, перезвоните позже.

Не в сети? Выключен? Где вообще может быть телефон мертвеца?..

Застыл. Увидел темную кляксу у входной двери. Как в бреду положил трубку и подошел к вешалке. Нежная ткань, терпкий запах. Два кармана снаружи и два внутри: пусто. Стоп. Нагрудный карман, под которым когда-то стучало его сердце. Здесь что-то маленькое, темно-синее: флешка. Нахмурился, вызывая в памяти беседу на берегу Охты.

…«Да ты сам почитай, у меня тут все характеристики, все инструкции и гарантии!..»

Документация на гиноида?

Ничего больше. Только этот флеш-накопитель. Сунул его в карман джинс и тут же ударил телефонный звонок, и стена задрожала, и линолеум на полу будто вспух. Медленно, боясь вспугнуть само это явление – звонок телефона, – я прокрался обратно и горячими пальцами обхватил серый пластик. Не дыша, закрыв мембраны ладонью, приставил трубку к правому уху и услышал скрежет помех – будто наждачкой ожесточенно терли туда-сюда по стеклу. Что-то пыталось пробиться ко мне сквозь высокочастотный шум. И вдруг различил голос: обычный мужской голос, каких в мире миллиард миллиардов, немного гнусавый и гулкий, и он говорил, но только вот обращался совсем не ко мне; и кто-то ему отвечал:

– …давешняя бабенка названивает. Ох, я вчера от ее голоса сам не свой был, а руки, как назло, все в машинном масле, хер отмывал потом часа два. Мы точно глушилку поставили? Назойливая она какая-то; она да тот старикан. Невозможно работать!

– Поставили сразу как начали, обижаешь. А ты зачем ей ответил?

– Не отвечал я. Голосовую почту врубил, чтоб не переживали.

– Ну да, это ты правильно. А на старичка-то тоже передернул?

– Да пошел ты!

– А чего? Бабенке той, наверное, лет сто, бывают такие старушки, им уже помирать, а голосок как у целки. Ты прошивку добьешь сегодня?

– Как только – так сразу. Мне еще коленвал у «Ауруса» щупать, я ж за двоих, твой в запое опять, говнюк мелкий. Говорил ведь ему, важный день будет, так нет же, паскудник!

– Ты моего брата не тронь, сам же ему лить в глотку начал. Он парень рукастый. А чего там наш друг, таксисты по нему не звонили?

Что-то упало, лязгая. Раздался вздох.

– Давай, круши-ломай, чего уж там!..

– Мирон, завали. Так чего – звонили, нет? Отличный же кандидат, даром что мужичок. Кожа гладенькая, молодая. Зима зимой, генераторы пока пашут, но долго ждать сам знаешь.

Глаза мои высохли, перестали моргать. Струйки холодного пота медленно стекали по ребрам. Сердце колотилось в груди, и в шее вместо горла был один мерзкий сгусток грязной пульсирующей каши.

– Да непростой он, мутный. Ярик его пробивает, когда все поймет, тогда и таксисты подъедут.

– Ой, ну как маленькие, пальчики лазером, а глазки уже и так сами гулять пошли, первый раз что ли; простой, непростой. Звонки отследили?

– Старичок серьезный, из Суоранды1, звонит постоянно и лает, а бабенка всего разик вчера, чего париться?

Кто-то присвистнул.

– Суоранда, говоришь? Тогда пускай Яр не отлынивает. Проблем нам не надо.

– Вот, опять долбит, ну как тут, сука, работать?

– Это же исходящий, дурень ты. Хер отмыл, а ручонки…

Треснуло, повисло очень странное, долгое до жути безмолвие. Отчетливо слышал лишь собственное сердцебиение.

– Блядь! Обрывай!

Щелкнуло хлестко, грохнуло. Протяжный монотонный гудок выедал тишину. Я медленно сполз спиною вниз по стене, не выпуская трубку из рук. Уронил голову на грудь, широко распахнув веки. Сжал крепко предмет в руке.

…Николас. Они о нем говорили сейчас. Господи…

За окнами ударил одинокий колокольный раскат. Звуковая волна растворилась среди высоток, поглощая в себе гвалт сотен птиц. Я поднялся. Подхватил с вешалки кашемировое пальто, перекинул его через локоть и вышел прочь из квартиры. Трубка осталась свисать на витом проводе у стены.

Я как будто уже и забыл о косой этой стрижке, о нелепом наряде, о кровавом клейме под тряпицей. Увидел фигуру в горчичном кресле и устремился прямиком к ней, чтобы накинуть на узкие плечи ненавистное пальто – по какой-то иррациональной причине я не мог принять этот образ, воссозданный ею самой.

Неживые глаза заблестели от радости, фокусируя на мне взгляд.

– Ты вернулся.

– София, та девушка, – произнес я негромко, чувствуя дрожь в уголках рта. – Когда ты видела ее в последний раз?

Что-то вспыхнуло на мгновение в глубине черных зрачков. Кончики тонких пальцев еле заметно вздрогнули.

– Девятнадцать часов семь минут назад, – бесстрастно уведомила «Сиберфамм».

Вчерашние три часа дня. Прошло два часа, как мы ушли вместе с панком. Она позвонила ван Люсту, оставила мертвецу сообщение. Одела гиноида… Нет, надругалась над ним! Оделась сама и… Что же произошло?

Отчетливо услышал дыхание. Под черным кашемиром медленно вздымалась грудь. Тускло блестела серьга в грязно-розовой мочке. На правом предплечье сквозь сетку багровела рваная надпись: «Шлюха». Услышал вдруг ее голос:

– Эпидермис твоего лица поврежден. Рекомендуется хролгексидиновый…

– Заткнись! – рявкнул я; в хриплом голосе смешалась тоска и отчаяние, опустошенность, злость на себя за то, что ни черта не понимаю, не знаю и не вижу дальше собственного носа. Затрясся от осознания, что эпидермис – это внешний слой кожи, а кожа гладенькая, молодая, даром что мужичок…

Рваными движениями стянул с себя пальто, пихнул – как украл – флеш-накопитель в карман к жесткому диску, накрыл дешевым полиэстером спинку горчичного кресла; сквозь бежевый хлопковый свитер пробрался вдруг влажный холод. Зима нашла лазейку в складках зеленого пледа, выстуживая квартиру номер сто тридцать девять. Почувствовал взгляд: она смотрит. Ничуть не задетая грубостью, светилась будто бы изнутри, ожидая чего-то, кроткая и счастливая. Полные губы, вымазанные черным, застыли, опустив уголки, и они тоже ждали. Ждали и тонкие руки, и стройные ноги, и укрытые его пальто плечи, живот и все остальное… Ждали меня. Она поедала глазами. Хотела – грязного, избитого, злого.

Шумно сглотнул. Отвернулся. Это бред. Фантазия уставшего мозга. Да пошла она к черту!..

Импульсивно вдруг сдернул с нее кашемир, скомкал, бросил под балконную дверь на осколки. Осторожно, как драгоценность, положил ей на плечи дешевый полиэстер.

Ритуал ревности был повторен.

Я вонял страхом, пах сумасшествием. Между ребер ломила тягучая боль. И безумно, до одурения, хотелось есть. Тело брало свое, извечное, равнодушное – вынь да положь, и пусть хоть Луна упадет на чертову Землю. В желудке тянуло от пустоты, резало в диафрагме там, куда угодил сапожищем ражий детина. Пальцы в грязи, бурых подтеках; на безымянном – бледная тонкая полоса пустоты. Сжал кулаки: ободранные костяшки налились темно-розовым. Тело разрезано пополам чуть выше пупка багровым подобием шрама. Он тянется неровной линией по животу, бокам и спине. Под напором горячей воды шрам распухает, горит. Горят темно-синие пятна под ребрами. Ноги дрожат, норовя подкоситься. Подставляю лицо потоку воды, отзываются жжением ссадины и царапины. Вода шумит, валит пар. Запотевшее зеркало скрывает в себе не отражение, но будто другую, потаенную реальность. Напор слабеет, меняет характер. Тепло, и вдруг ледяная протока, плевки талой воды. Это дом решил поиграться со мной. Но я стою, как стоял. Лишь спина прямее и тверже. Лейка шипит, плюется, слабеет, превращая в тонкую струйку только что мощный поток. Но вот и она исчезает.