Константин Костин – Невидаль (страница 3)

– Да не в том дело, что дело ваше. Чай, выросли уже, сами разберетесь, только…

– Только – что?..

– Невидаль там завелась, – прошептал Мельников, понизив голос. – Никому от нее спасу нет!

– Что еще за невидаль такая?

– Откель я знаю? На то она и невидаль, что никто ее не видывал! Но силища в ней страшная! Не совладать с ней!

Поморщившись, Григорий высвободился из хватки дяди Игната. Снова со своими мещанскими предрассудками и помещичьими пережитками. Живут тут, в глуши, и не знают, что Советская власть отменила не только попов, но и нечистую силу.

Вернувшись на место привала, чекист отметил, что кого-то не хватает. Пересчитав головы, он убедился – отсутствует Степан.

– Эй, – комиссар тряхнул за плечо Гущина. – Где Корж?

– Я за ним следить не нанимался, – сонно пробормотал пулеметчик. – Видать, до ветра вышел. Где ему еще быть?

Погладив дерево кобуры, Осипов устроился на свободной скамье. Если к утру не вернется – придется расстрелять. Оно и к лучшему. Давно руки чесались…

Глава 2

Утро не торопилось. Солнце, неохотно выполняя свою рутинную обязанность, медленно выползало из-за зубчатой кромки леса, окрашивая восточный край неба в багряные тона, а затем столь же неохотно двинулось по небу, стыдливо прячась за плотными облаками. Оно не грело – лишь бросало на снег бледные, дрожащие блики, от которых становилось еще холоднее.

Комиссар проснулся первым. Он еще некоторое время лежал с открытыми глазами, слушая, как скребется мышь под дощатым полом, как деревья за стеной потрескивают от мороза. Потом резко сел, ощутив, как хрустнули позвонки, и потянулся, разминая затекшие мышцы. Печь давно потухла, и в избе вновь поселился ледяной холод.

Чернов, почуяв движение, еще не открыв глаза, положил ладонь на рукоять «Нагана» и нащупал курок. Привычное движение – щелчок, едва слышный в ледяной тишине, но его хватило, чтобы Гущин встрепенулся и резко сел на лавке.

– Флотский! – окрикнул Лавр, оглядевшись. – Ты чего людев зазря пужаешь?

Подняв свалившийся тулуп, служивший одеялом, старый солдат встряхнул его и принялся одеваться.

– Чертова яма, – недовольно пробубнил Корж, переворачиваясь на другой бок. – Спал бы еще, да спал!

Из угла донесся протяжный зевок. Учитель, морщась, полез в карман, достал пенсне, запотевшее от дыхания, протер стекла шарфом.

– С добрым утром, опричники, – сухо произнес Григорий.

– Чего ж в нем доброго? – поморщился уголовник. – Печь остыла, дров нема… хотя бы кипяточку…

– Некогда, – равнодушно ответил комиссар. – На сборы – десять минут.

Федор, наконец открыв глаза, поднес «Наган» к уху и медленно провернул барабан. Металл звенел четко, без фальши – все семь патронов на месте.

– Как музыка! – расплылся в улыбке матрос.

Представитель интеллигенции уже бережно укладывал свой «Капитал» в вещмешок. Степан, громко чавкая и звеня ложкой о жесть, с аппетитом лопал холодную тушенку прямо из банки.

– Товарищ Корж, – нахмурился Вольский. – Вы слышали о культуре приема пищи?

– А то ж, – бодро кивнул уголовник, вылизав ложку. – В Одесском кичмане один фраер рассказывал. Из политических… правда, до конца рассказать не успел, покамест вывели его до стенки, да плюхнули свинца прямо в лоб. Культурно так плюхнули, даже не разбрызгалось!

– Видать, еще при старой власти было, – заметил Лавр, набивая самокрутками серебряный портсигар. – Сейчас так культурно не плюхают…

Малой все еще спал, свернувшись калачиком у печи, уткнувшись лицом в рукав. Его дыхание было ровным, почти детским, и настолько безмятежным, что командир долго не решался побеспокоить Яшку.

Но и время не терпело.

– Подъем, Шелестов, – комиссар легонько ткнул парня сапогом.

Юноша вздрогнул, мгновенно распахнув глаза, и тут же вскочил, хватаясь за трехлинейку.

– Я не спал! – буркнул он, краснея.

– А то мы не видели! – усмехнулся Гущин. – Просто лежал и храпел для пущей конспирации!

Лошадей седлали молча, изредка перебрасываясь коротким фразами. Воздух стоял неподвижно, вонзаясь в кожу морозным ножом. Деревня вокруг словно вымерла – ни голосов, ни лая собак, только скрип снега под ногами да редкий стук притороченной поклажи. Если б не дым из труб и следы у колодца – можно было б подумать, что жители давно покинули поселение.

– Ну, корешки, в путь? – Корж, затянув подпругу, оглянулся на соратников.

– Извините, Степан, но не «корешки», а «товарищи», – поправил уголовника Иван Захарович.

– А как по мне – хоть горшком величай, только в печь не ставь, – подмигнул уголовник.

– Ты бы хоть запомнил, как людев-то зовут, – проворчал Лавр, приноравливая «Льюис» к седлу. – А то «корешки», «братва», «фраера»…

– А смысл? – дернул плечами вор. – Потом других запоминать…

Старый солдат неодобрительно покачал головой и зажал зубами самокрутку.

Григорий, уже сидя в седле, бросил взгляд на родную деревню. Никто не вышел проводить чекистов. Ни старики, ни дети – даже любопытные глазницы окон темнели пустотой. Дядя Игнат – и тот не вышел попрощаться. Только ветер шевелил жухлые стебли бурьяна, торчащие из снега, да вороны, черными пятнами сидящие на заборах, наблюдали за отрядом с немым равнодушием.

– По коням, – коротко скомандовал комиссар.

Лошади тронулись, выдыхая клубы пара, медленно пробираясь по заснеженной дороге. Деревня оставалась позади, словно отступая в прошлое, растворяясь в белой мгле.

– Гостеприимный же народец, – проворчал Степан, оборачиваясь в седле. – Ни хлеба-соли, ни теплого словца… хоть бы бабешка какая платочком махнула!

– А чего им нас провожать? – пожал плечами учитель.

– Мы же за них сражаемся! – возмутился Корж, резко дернув поводья, отчего его гнедой жеребец вздыбился. – За их светлое будущее!

– Только им поведать забыли, – заметил Гущин. – Да и нужно им это будущее, когда каждый день живут, как последний?

Дорога к мельнице уводила в чащу. Лес стоял стеной – вековые ели, закутанные в шубы, березы с обледеневшими ветвями, похожими на закоченевшие пальцы. Тропа сужалась с каждым шагом, пока не превратилась в едва заметную прореху промеж деревьев. Воздух здесь был гуще, пах смолой и прелью, а тишина настолько плотной, что слышалось, как падают снежинки.

Лошади шли гуськом, ступая след в след, будто боялись нарушить хрупкий порядок, установленный самой природой. Их дыхание клубилось в морозном воздухе, смешиваясь с паром, поднимающимся от разгоряченных тел.

Замыкал колонну Малой. Он сидел в седле, нахохлившись, как воробей, и то и дело оборачивался назад. Там, за спиной, между черных стволов уже терялась тропа, затягиваемая снегом, будто лес намеренно стирал следы, чтобы никто не нашел дороги обратно.

Копыта проваливались в наст с глухим хрустом, похожим на скрип зубов. Ветви вековых елей, согнувшиеся под тяжестью инея, нависали над путниками, как застывшие волны ледяного моря. Иногда с них осыпались хрупкие осколки, звеня, как разбитое стекло, и тогда кони вздрагивали, настораживая уши.

Странное дело – этот лес, пустынный и безлюдный, казался куда живее деревни, полной запуганных селян. Здесь хрустнула ветка, не выдержав веса снега. Где-то ухнул филин и его голос, низкий и печальный, разнесся этом между деревьев. А чуть дальше, за стеной елей, стучал дятел, выдавая мерный, дробный стук.

Природа не замечала людей. Она жила собственной жизнью, равнодушная к их войнам, к красным, белым, меньшевикам, эсерам, монархистам, анархистам, буржуям и пролетариям, чуждая сословий и классовой борьбы. Эти горы стояли здесь задолго до того, как первый капиталист начал угнетать первого рабочего. Этот лес помнил времена, когда человека вообще не было.

И когда все закончится, когда отгремит последний выстрел, лес так же будет шуметь ветвями, река все так же побежит подо льдом, а вороны все так же будут кружить над скалами, независимо от того, кто победит в этой войне. Всего лишь очередной войне людей в этой вечности.

Отряд вышел к мельнице, когда бледная тень солнца стояла в зените. Старая, почерневшая от времени и непогод постройка, стояла на берегу запруды, где река, скованная льдом, застыла в немом ожидании весны. Было видно, что строение не брошено на произвол судьбы: покосившуюся стену подпирали два свежих, желтых от недавней коры бревна, а от порога к полынье змеилась расчищенная тропка, указывая на то, что кто-то пользуется ею каждый день, чтобы набрать воды. Из кривой трубы тонкой струйкой тянулся дым, растворяясь в морозном воздухе.

Комиссар поднял руку, давая знак остановиться. Лошади, уставшие после трудного пути, охотно замерли. Новый хозяин мельницы, конечно, знал, что пожаловали гости – он не мог не услышать хруста снега, шумного дыхания лошадей и бряцанья стремян. Но, как и селяне, не торопился покидать тепло, чтобы встретить путников.

Григорий махнул Чернову. Матрос понял приказ без слов. Он соскользнул с седла, протянул винтовку Гущину, а сам, вооружившись «Наганом», бесшумно подошел к двери, прижал ухо к холодному дереву. Потом резко толкнул плечом. Петли, хоть и старые, но хорошо смазанные, отозвались едва слышным скрипом.

Перехватив поудобнее револьвер, Федор исчез в проеме, но уже через мгновение высунулся обратно.

– Айда, братцы, – крикнул он. – На море – штиль.

Остальные, спешившись, вошли в мельницу. Внутри пахло хлебом, дымом и сушеными чабрецом. Низкие потолки, закопченные балки, грубо сколоченный стол у печи. На столе – глиняная миска с вареной картошкой, краюха черного хлеба, аккуратно порезанная головка сыра. Рядом стоял жестяной чайник, от которого поднимался легкий пар.