Константин Костин – Невидаль (страница 4)

На жердочке у окна умостился галчонок – черный, как головешка, с блестящими бусинками глаз. Он склонил голову набок, изучая незваных гостей, но не издал не звука.

За столом, спиной к двери, сидел хозяин. Широкие плечи, плотно сбитая фигура, длинные, до плеч, волосы цвета спелой ржи. Он не обернулся, даже не вздрогнул, лишь медленно положил деревянную ложку на край миски.

– О, картошечка, – обрадовался Корж, сверкнув желтыми зубами в ухмылке.

Не дожидаясь приглашения, он шумно отодвинул табурет и устроился за столом. Поплевав на ладони, уголовник обтер их об потрепанный тулуп и, не церемонясь, выхватил самую большую картофелину из миски хозяина.

– Эх, горяча-а, – воскликнул Степан, перекидывая клубень из руки в руку.

Галчонок на жердочке, будто осуждая, щелкнул клювом, но бирюк лишь откинулся назад на стуле, скрестив на груди мощные руки. Его лицо не выражало ничего – только в уголке глаза мелькнула едва заметная тень презрения, когда вор начал с причмокиванием облизывать пальцы, с которых стекало растопленное масло.

Яшка судорожно сглотнул слюну и дернул Григория за рукав, глядя на комиссара голодными, по-щенячьи умилительными глазами. Тот едва заметно кивнул и Малой рванул к столу, едва не опрокинув скамью по дороге. За ним, повинуясь неслышной команде, устремились остальные бойцы. Только Осипов остался стоять у порога, наблюдая за подчиненными с каким-то странным, почти отеческим теплом во взгляде.

– Вкуснотища! – пробубнил Корж с набитым ртом. – А еще есть?

Бирюк молча ткнул пальцем в сторону печи, где на углях парились еще два закопченных горшка.

Федор, подрагивая в предвкушении, поднял крышку одного из них и повел носом. В глазах бывалого балтийца, видавшего и бунты, и расстрелы, неожиданно заблестели слезы.

– Братцы… – хрипло выдохнул он. – Щи, братцы! Ей-Богу, щи!

Во втором горшке тоже оказалась картошка. Бойцы без стеснения хватали ее голыми руками, оставляя на столе жирные отпечатки. Даже Вольский, обычно такой чопорный, блаженно улыбался, работая челюстями, забывая стряхнуть хлебные крошки с усов.

– Вы, товарищ, извините, – произнес Иван Захарович, косясь на хозяина. – Вы каких убеждений будете? А то давайте к нам, нам такие люди во как нужны!

Голос его звучал неестественно сладко, как у заезжего агитатора.

– Ты чего молчишь, братец, – насупился Гущин, наливая щи в опустевшую миску. – Немой, что ли?

– Ага… ага… – затряс головой Корж, вытирая рукавом жирный подбородок. – Язык проглотил от радости, так сильно хочет своим добром со всем честным народом поделиться!

– Кулак он, – со злобой в голосе процедил Чернов, нервно постукивая сапогом по половицам. – Не видно, что ли? Жирует тут, мразь… к стенке его нужно!

Бирюк за все это время не проронил ни единого слова. И на его лице не дрогнул ни единый мускул. Мужик отрешенно, с полным равнодушием, наблюдал, как разграбляются его запасы провианта, и с тем же безразличием выслушивал угрозы, оставаясь в той же расслабленной позе, откинувшись на стуле и скрестив руки на груди.

Григорий хлопнул ладонью по плечу Степана, требуя уступить место и, тяжело опустился на освободившийся табурет.

– Я – комиссар ГубЧК Осипов, – представился он. – А тебя как звать?

В избе вдруг стало тихо. Даже галчонок замер, перестав чистить перья. Мужик медленно повернул голову.

– Мамка Егором нарекла, – произнес хозяин глубоким, утробным голосом.

– Вот что, Егор… – продолжил чекист, на всякий случай нащупав под столом кобуру с «Маузером». – Нам за Камень нужно.

– Идите, – пожал плечами бирюк.

– Нет, ты не понял, – вздохнул Григорий. – Нам нужен проводник.

– Ищите.

– Кроме тебя – некому. Поведешь?

– Нет, – едва заметно мотнул головой хозяин.

– Пойми… – медленно проговорил комиссар, подбирая нужные слова. – Очень надо. Мы заплатим.

– Нет, – повторил Егор.

– Ой, да чего ты с ним цацкаешься, гражданин начальник? – оскалился Корж, хватая винтовку. – Сейчас шлепну эту контру – вмиг покладистым станет!

Мужик равнодушно смотрел в наставленный на него ствол трехлинейки. Даже тени страха не мелькнуло в его глазах, лишь безразличие.

Не выдержав молчаливую дуэль, Степан передернул затвор. Звук металла прозвучал в воцарившейся тишине церковным набатом. Мушка уперлась прямо в грудь бирюка, чуть выше скрещенных рук. И только теперь – на какую-то долю секунды – на лице хозяина мелькнула хоть какая-то эмоция. Он усмехнулся, дернув уголком губ.

– Смешно тебе? Смешно, гадина? – истерично взвизгнул уголовник.

Бесполезно. Все угрозы разбивались о каменное спокойствие бирюка. Степан в бешенстве ударил прикладом по половицам – старые доски жалобно скрипнули, выпустив облачко пали. Его безумный взгляд метался по срубу в поисках слабого места непробиваемого противника.

И нашел.

Маленький черный комочек на жердочке встрепенулся, почуяв опасность. Птенец рванул вверх, но Корж оказался проворнее. Его узловатые пальцы обвились вокруг галчонка, крепко сжимая пернатое тельце.

– Крра-а! – разорвал тишину крик птички.

И тогда, только тогда, бирюка проняло. Он вскочил так резко, что стул с грохотом повалился на пол. Его огромные, как медвежьи лапы, руки протянулись к чекисту.

– Стоять!

Три щелчка слились в один аккорд. Щелкнул «Маузер» комиссара, «Наган» матроса и «Браунинг» учителя. Все три ствола смотрели в грудь Егора. В помещении запахло грозой.

– Не поведешь – я твоей птахе голову откручу, – оскалил кривые зубы уголовник.

Мужик замер. Все его плотно сбитое тело дрожало от напряжения. Глаза, прежде холодные и равнодушные, теперь пылали такой ненавистью, что казалось, вот-вот прожгут дыру в наглой роже Степана. Но руки медленно опустились.

– Ладно.

– Что-что? – дернул бровью вор. – Не слышу!

– Поведу.

– То-то!

Корж хмыкнул, празднуя победу. Его пальцы разжались. Черный комочек с писком вырвался и юркнул за печь, оставив в руке уголовника лишь пару выдернутых перьев.

– Собирайся, – распорядился командир, окинув взглядом опустевший стол.

Стол выглядел так, будто его вылизали. Гущин даже собрал со стола все крошки, сметя их ладонью с характерным шуршанием, отправил горсть в рот с каким-то почти ритуальным жестом, и, сглотнув, удовлетворенно улыбнулся.

– Григорий Иванович, – взмолился Шелестов, по-детски теребя за рукав комиссара. – Может, переночуем, а завтра пойдем? Хоть отогреемся…

– Нет, – покачал головой Осипов. – Выходим сейчас.

Чекист понимал – каждый час промедления давал фору Варнаку. За окном уже сгущались сумерки, но зимний уральский день и без того был короток, как счастье в этой жизни. Не успел оглянуться – его уже и след простыл. Да и зимняя ночь в этих местах не была по-настоящему темной – при свете луны, отраженном от снега, можно было пройти немало верст. Лишь бы не поднялась метель…

Егор собирался с методичностью человека, привыкшего во всем обходиться самостоятельно. Он расстелил на столе холщовую тряпицу, положил на нее несколько сырых картофелин, добавил ломоть черного хлеба, половину головки сыра, горсть сушеных грибов. Напоследок достал из сундука мешочек с крупой. Все это проводник завязал особым узлом, вызвав одобрительный кивок Федора.

Затем он надел коричневый армяк, покрытый заплатами разных оттенков, каждая из которых была аккуратно пришита грубыми, но точными стежками. Чувствовалась рука человека, живущего в одиночестве несметное количество лет.

Когда мельник потянулся к топору, висящему на ржавом гвозде, Чернов легонько ткнул его «Наганом» в спину.

– Не шуткуй, братец! – предупредил матрос.

Но Егор с прежним спокойствием снял со стены топор и засунул его за пояс.

– Айда, – коротко отрапортовал мужик о готовности, поворачиваясь к двери.

Комиссар кивнул.

Снаружи ждала ночь – холодная, ясная, бессонная.

Глава 3

Пеший бирюк уверенно прокладывал тропу. Его высокие пимы, с хрустом взламывая снежный наст, оставляли следы, размером не уступавшие медвежьим. За ним, в двадцати саженях, тянулся конный отряд. Кони шли тяжело, проваливаясь в рыхлую целину, их бока вздымались от напряжения.

Проводник же, закутанный в поношенный серый армяк, казалось, не ведал ни усталости, ни холода. Его фигура мерно качалась на фоне заснеженных елей и двигалась тем же монотонным шагом, что и час назад, и два часа назад. Могло показаться, будто это и не человек вовсе, а бестелесный призрак, неведомый лесной дух, указывающий отряду путь в молочной мгле. Лишь глубокие следы валенок выдавали в мельнике земную природу.

Егор остановился внезапно, без единого предупреждения. Комиссар, ехавший сразу за ним, едва не врезался в широкую спину отшельника. Жеребец, резко вскинув голову, испуганно фыркнул.