Константин Костин – Невидаль (страница 2)

– Хорошо это, – вздохнул староста. – Хорошо, что батька твой не дожил…

– Как? – вздрогнул командир. – Как не дожил?

– Так схоронили его… еще в девятьсот первом. Вот как ты из дома убег – той же осенью и схоронили.

Григорий сжал папиросу так, что на снег посыпалась табачная крошка, и на мгновение склонил голову, пряча лицо за тенью папахи, но через секунду совладал с собой и взгляд чекиста приобрел тот же стальной холод, что и ранее.

– Скажи, дядя Игнат. Банда Варнака здесь не проходила?

– Был твой Леха, был, – проговорил дед, пожевав губы. – С приятелями. Не знаю, банда то была, али нет, но люди – добрые, душевные, грабить никого не стали…

– И маме монетку подарили, – прорезал морозный воздух тонкий голосок.

Тощая девчонка, закутанная, как капуста, во множество рваных платков, вынырнула из-за спины селянина. Женщина одернула ребенка, но слишком поздно. Слово – не воробей, сказанного не воротишь.

– Интересненько, – оживился Корж, потирая руки. – За какие такие заслуги дяди тетям монетки сыплют? Ась?

– Да брешет она, брешет, – замахал руками староста. – Кого вы слушаете? Леха был – в этом спору нет. Переночевал, да ушел восвояси. Чего ему тут, с нами, старыми да малыми, делать?

– Куда ушел? – поинтересовался Осипов.

– Тудой и ушел, – дядя Игнат махнул рукой на восток. – За Камень.

– За кудой-кудой? – переспросил Степан, передразнивая.

– За Камень, – пояснил за селянина Вольский, поправляя пенсне. – Здесь так Уральский хребет называют.

– Нам бы тоже переночевать, – произнес Григорий, подышав в сложенные ладони. – И проводника бы…

– Переночевать – это пожалуйста, – проскрипел старик, обводя рукой деревню. – Пустых изб – вон сколько, любую выбирай, какая на тебя глянет. А что касаемо проводника… где ж я тебе его раздобуду-то, проводника-то? Одни бабы да старики остались! Да и нешто тебе проводник так нужен? Сам же тут вырос, все места окрест знать должен! Дорога за Камень тут одна: Висельной тропой, через Горелый лес, а как на Гнилое болото выйдешь – здесь и до Камня рукой подать…

– Хорошенькие тут у вас места, – фыркнул Корж, нервно поежившись. – Висельная тропа, Гнилое болото… а есть что-нибудь повеселее… какой-нибудь Веселый ручей?

– Веселый ручей – это совсем в другую сторону. Ох, не надобно вам туда идтить, – добавил дядя Игнат, понизив голос до шепота. – Плохое там место, гиблое…

– Лучше бы проводника, – повторил просьбу комиссар.

– Забыл! – хлопнул в ладоши Мельников. – Забыл, как мальцом тут бегал! Эх, Гриня… людским языком тебе сказываю: нет у меня… – тут он осекся, будто вспомнив что-то. – Хотя… знаешь, что Гриня… ступай-ка ты к бирюку. Может, он поможет?

– Что еще за бирюк такой выискался?

– Да-да, – быстро-быстро закивал уголовник. – Кто таков? Какой масти? В смысле – кто по политическим убеждениям, я имею в виду.

– Бирюк – он и есть бирюк, – пожал плечами селянин. – Как звать-величать – не знаю, мне то без надобности. Поселился он на старой мельнице, что возле запруды, почитай уж годков пять назад. Но, ежели и он откажется – больше помочь вам некому.

– И на том спасибо, – коротко поблагодарил командир.

Для ночлега выбрали самый крепкий на вид дом, стоящий на отшибе, возле леса. Изба встретила путников запахом мерзлой земли и печной золы. Стены, некогда плотно проконопаченные, теперь дышали сквозняками, а в углах шевелились тени, будто прячась от незваных гостей.

Григорий, первым переступивший порог, сапогом отшвырнул в сторону обломок разбитого горшка – напоминание о том, что недавно здесь жили люди.

– Ну и хоромы, – процедил Корж, скинув с плеча винтовку. – Теплее, чем в снегу, да только на волосок.

Вскоре в горницу вошли Малой с Лавром, распрягавшие коней. Гущин, усевшись на скамью, с наслаждением вытянул ноги, а Яшка, переполненный кипучей энергией молодости, принялся копаться в мусоре, надеясь найти хоть что-то полезное.

– Эх, – вздохнул Чернов, щупая закопченные кирпичи – холодные, как могильные камни. – В Казани хоть банька была…

– И бабы, – поддакнул вор.

– Вот тебе занятие вместо баб: найди дров, – распорядился комиссар.

– А чего опять я-то? – возмутился Степан. – Почему, чуть что – всегда Корж? Разведка – я, дрова – снова я! Не, братцы, мы так не договаривались! Я не ломовая лошадь, чтобы на мне всю Революцию тащить!

– У вашего брата – это в крови, все тащить, – усмехнулся Гущин.

– Что? Что ты сейчас сказал? Ты на что намякнул, контра? – взъелся уголовник.

– Я схожу, – вызвался матрос, разряжая обстановку.

Командир равнодушно махнул рукой. Ему было все равно, кто принесет дрова, лишь бы заткнуть эту ледяную пасть, скалящую зубы во всех четырех углах.

– Так-то, – хмыкнул мгновенно успокоившийся Корж. – По декрету Совнаркома – равенство и братство!

Федор вышел в сени, через минуту снаружи послышался треск ломаемых досок – видимо, бывший балтиец разбирал полуразвалившийся сарай.

– Григорий Иванович… – учитель, сняв пенсне, задумчиво протер стекла. – А вы правда тут выросли?

Осипов не ответил. Он стоял у окна, вглядываясь в темноту, где угадывались очертания покосившихся изб. Ветер шевелил обнаженные ветви берез, и казалось, будто вся деревня шепчет, проклиная и постылую войну, и постылое время.

Комиссар обернулся только когда услышал грохот дров за спиной. Матрос вернулся с охапкой досок и сгрузил их у печи.

Огонь занялся не сразу. Замерзшее дерево дымило, потрескивало, нехотя подчиняясь диктатуре пролетариата. Но постепенно жар разошелся, языки пламени заплясали в печи, освещая угрюмые, уставшие лица чекистов.

Каждый занимался своим делом. Гущин, закусив самокрутку, смазывал пулемет. Чернов хрустел сухарем. Корж чистил ножом ногти. Вольский достал «Капитал», но не открыл – просто держал книгу в руках, словно ища в ней тепло. Яшка сидел на корточках перед печью, глядя на танец пламени.

– Всем спать, – приказал Осипов, поднимая с пола свой вещмешок.

– А ты?..

– Скоро вернусь.

Комиссар вышел в морозную ночь, и холод сразу впился зубами в лицо. Лунный свет, пробиваясь сквозь редкие облака, рисовал длинные тени. Проваливаясь в рыхлый снег с хрустящим звуком, чекист шел в центр деревни, где находился дом дяди Игната.

Старая избенка покосилась, словно от усталости. Только дымок из трубы говорил, что жизнь здесь еще теплится.

Мужчина поступал костяшками пальцев в потемневшее от времени дерево.

– Это кто? – донесся изнутри настороженный старческий голос.

– Открой, дядя Игнат. Это я, Гриня.

За дверью зашаркали валенки, звякнула железная щеколда. Мельников стоял на пороге, прикрывая лампой лицо, чтобы свет не был в глаза.

– Пустишь?

Староста молча отступил в сторону.

Жилище было крохотным, но опрятным. На столе – чистая скатерть с вышитыми петухами, в красном углу – иконы, прикрытые рушниками. В печи потрескивали дрова, наполняя комнату теплом и уютом.

– Садись, – пробормотал дядя Игнат, указывая на лавку.

– Я ненадолго.

Комиссар бросил вещмешок на стол, растянул путы. Одна за другой на скатерть легли банка тушенки с американской маркировкой, завернутый в тряпицу шмат сала, несколько ржаных сухарей.

– Немного, но… чем богат.

– Гриня… – всхлипнул старик, часто-часто заморгав. – Сынок! Знал бы батька, какого человека вырастил! Дай тебе Бог здоровья…

– Бога – нет, – процедил комиссар, разворачиваясь к выходу.

– Гриня! – старик вцепился в рукав тонкими, сухими пальцами. – Постой, Гриня!

– Что еще?

– Не ходи за Лехой, Гриня, не ходи!

– Это наше с ним дело! – резко оборвал командир.