Константин Коровин – То было давно… (страница 43)
– Эх, вот что кошки, громадные, хвоста нету только. И злющие, на голову с дерева бросаются.
– И что же?
– Ничего. Ежели пьяный, голову отъест. Боле ничего.
– Хороши штучки, – сказал Василий Сергеевич. – А трезвого не трогают?
– Где ж тверезого. Нешто можно, боятся. Ежели их много, то, вестимо, сожрут.
– Приятно, – сказал приятель Вася.
– Раненая бросается, – сказал Караулов. – Я читал в охотничьем журнале.
– У нас ружья в чехлах, – заметил Кузнецов.
– Что ж, зарядим, – сказал Павел. – Тут, под Остеевом, и волки бегают.
Светает. Заворачиваем мимо леса. Всё кругом покрыто инеем. Вот виден и сад. Большие березы, и промелькнул огонек в окне моего дома. Заезжаем в ворота, сарай, колодец. Встречает с фонарем сторож, старик.
Входим в кухню. Тепло, радостно. Собака, баран, заяц – все рады нам.
Ах, хорошо было в моем деревенском доме!
Большая комната, мастерская, длинный стол, на нем лампа, самовар, трещит камин. Окна синие, в узорах мороза.
Пьем чай. На больших тахтах у стен комнаты друзья располагаются спать.
Коля говорит:
– У меня на ноге палец онемел.
– Три его скорей.
– Черт-те что, – говорит Коля. – Зачем это в природе сделан холод такой? Ух, у меня и голова озябла. Как ледышка.
– То-то разговорился. Вправляй ее, скорей, в камин.
Выпив перцовки и закусив, приятели расположились на тахтах. Дедушка убрал со стола. Ручной заяц сидел и грыз сухарь.
– Слышите? – сказал Караулов.
Все замолчали. Вдали, у леса, послышались какие-то звуки. Как бы протяжный вой.
– Это волки, – насторожившись, сказал Караулов.
– Э, что вы! – засмеялся Дедушка. – Заяц-то, скажет. А он ничего, сухарь грызет. Какие волки. Нет.
– А что же это?
– А кто ее знает, бывает. Это не поймешь. Лес кругом…
Я уже засыпа́л. И что-то было в душе отрадное, где-то всё там, далеко осталось – Петербург, Москва, а здесь так хорошо. Этот дом, камин, мои приятели, собака, заяц, что-то дорогое, свое, милое. И далеко-далеко доносится звук колокола, родного, пролетающего… А в окно видно, близко, ветви орешника, покрытые инеем. И в темном небе мерцают остро звезды.
Проснулся утром. Приятели встают. На столе самовар. Пришла тетенька Афросинья.
– С праздником вас, – говорит. – Вот, грибков каких, Юр Сергеич, я заготовила. Ну грыб к грыбу. Закуска прямо – ну!
На столе горячие оладьи. Ветчина.
Ко мне входит приятель Коля, озабоченный.
– Что ты грустный? – говорю я ему.
– Знаешь, что. Я, брат, боюсь, как бы она все-таки не приехала. Я хочу в деревню к Павлу уйти, а то она нагрянет. Вы скажите, что меня здесь нет. Пропал, и всё тут.
– Ты же телеграмму дал.
Пришел сторож со станции, подал за чаем срочную телеграмму. Читаем: «Если он жив, пусть знает. Люблю, люблю. Анфиса».
Коля стоял, вытянув лицо, и мигал.
– Ага! – сказал Сучков. – Любит. Понял: любит! Она теперь, брат, тебя не выпустит. Пропал.
Коля глядел испуганно, потом бросился к столу и начал писать.
– Надо послать. Сейчас. Где Феоктист? Вот телеграмма. «Он умер. Хилков». – И Коля отдал записку и деньги на телеграмму: – Скорей, поезжай, посылай.
– Ты что же это делаешь? – говорят приятели и хохочут. – Теперь она приедет обязательно. Пойми. Хоронить приедет.
– Вот что, – советовал Караулов. – Надо еще дать депешу. «Тело отправили в Москву. Хилков».
– Верно, – согласился Коля.
– И ничего не верно. Ерунда, – говорит Василий Сергеевич. – Нужно дать телеграмму: «Отвечайте немедленно кто покойник. Министр Хилков».
– Правильно. Надо же его из мертвецов вывезти, – горячился Павел Сучков. – А чего ты молчишь?
И я тоже внес свою долю в общее веселое творчество: «Пьем с горя. Покойник поправляется. Отвечайте».
Все телеграммы отправили.
На стол ставят жареного гуся. Грузди. Волвянки. Опенки. Графины. В них березовая и полынная.
Юрий Сергеевич в рубашке, шитый цветочками ворот. Поддевка суконная, сборки сзади. Караулов в меховой куртке, Сучков в охотничьем казакине, обшитом зеленым кантом. Коля в сюртуке. Василий Сергеевич в белом камзоле, перевязанном черкесским поясом с ножом, которым он режет ветчину.
Юрий Сергеевич, выпив рюмку, сказал:
– Хорошо, холодная.
– Пойду, – говорит Караулов. – Посмотрю порошу. Следов поищу. Лыжи взять. Пойдете со мной, Павел Александрович?
– Обязательно, – отвечает Сучков. – Скажи, – обращается он ко мне, – где это ты здесь собирал хвосты, рысиные?
– Кто-то едет, – сказала тут тетушка Афросинья, глядя в окно.
В ворота въехала повозка. В ней сидела женщина. Коля побледнел. Мы вышли из-за стола и бросились к окну, смотреть.
– Это не она, – сказал Коля радостно.
– Барышня приехала, спрашивает вас, Кистинтин Ликсеич.
Я и Павел Александрович пошли на кухню. Там стояла приезжая незнакомка невысокого роста со вздернутым носиком, блондинка.
– Вот приехала, – сказала она. – Меня послала Анфиса Карловна – узнать, что случилось с Николаем Васильевичем на поезде. Они оченно беспокоятся.
– Пожалуйте, – говорим мы.
Она разделась в коридоре.
– Озябли, вероятно?
– Нет, ничего, – ответила блондинка. – Я в шубе.
Павел Александрович говорит:
– Николая Васильевича тут нет. В Москву увезли. Такой болван, знаете, пролезал по вагонам, искал нас, ничего не видит, ну и попал в буфера. Его раздавило.
– Почему же болван? – обиженно сказал Коля, стоящий в дверях.