Константин Коровин – То было давно… (страница 42)

– Это остаток схоластики, – сказал Коля.

– Какую чепуху несешь! – возмутился Кузнецов.

– Почему же чепуху? Ученые, схоласта, сидели у себя дома и долбили науку. Теоретики были. Они все носили волосы длинные и не чесались. Не было времени. И до того умные были, что молчали. Спроси о чем-нибудь схоласта – он молчит, потому что ему кажется – что ты ни спросишь, всё глупо. Отвечать не стоит. Вот до чего были умны…

– Как накручивает Николай! – зажмурив глаза, засмеялся приятель Вася. – И рожа-то, рожа… Не улыбается… – Он обернулся к половому и крикнул: – Бутылку «Клико» – замороженную!..

За окнами синева. Москва, снег, сквозистые короны деревьев…

Телеграммы

Приятели мои решили на Рождество ехать ко мне в деревню, в мой деревенский дом. Там хорошо, лес, зима, от Москвы далеко, пустыня зимняя, неизвестность. В Москве надоело. Театры, рестораны, кружок – приелось.

Приятели мои были охотники, хотя, в сущности, охотником был только Павел Александрович Сучков. Архитектор Василий Сергеевич больше был рыболов. Юрий Сергеевич Сахновский, композитор, музыкант, не был охотником, но любил ездить ко мне. Николай Васильевич Курочкин все собирался сделаться охотником, но так ничего и не вышло.

Решили пригласить еще знакомого, настоящего охотника, Караулова. Он даже медведя застрелил, охотник настоящий. У него и лицо такое, охотничье, брови большие, как из пакли, усы тоже, глаза карие, лицо загорелое, даже зимой.

– Теперь зимой рысей много, – говорю я.

– А почему рысей? – спрашивают.

– Потому, я ходил по лесу, хвосты нашел. Рысиные хвосты. Они к зиме бросают хвосты, теряют. Я рысиных хвостов набрал, стекло от лампы чистить хорошо. Рысь зимой без хвоста бегает.

– Вздор говоришь, всегда вздор, – сказал бодро Павел Сучков.

Коля прибавил серьезно:

– У него там волков до черта.

А Василий Сергеевич надеялся ловить в прорубках налимов, ночью.

Коля Курочкин был рад ехать.

– До чего я замучился, – говорил. – Одна меня так заела, не знаю, как отделаться.

– Какая? – спрашиваю.

– Да ну ее к черту, не стоит говорить. Знаешь, бабы сначала кажутся прямо как ангел, а потом такая, понимаешь, ерунда выходит, понять ничего невозможно.

– Ты ее захвати с собой, она развлечется, – советовали мы ему.

– Что вы, невозможно. Она поет.

– Вот и хорошо, что поет.

– Но у ней никакого слуха, понимаешь. Ужас.

– Так как же ты, музыкант, это допустил?

– Так я же не знал, что она поет. Как всё в жизни сложно! Надоели эти истории. Я поеду с удовольствием в деревню.

На отъезд сбор назначен на Ярославском вокзале. Поезд отходит в 9 вечера.

Я увидал у буфета странного человека. Не узнал сразу. Караулов. На плечах у него был огромный сверток бечевки с красными кусками кумача. Он пил чай. Пассажиры, проходя, останавливались, посматривали на него. Бечевка с красными лоскутами – это для загона, обкладывать зверей.

Приехал Коля. В пальто. Котелок и резиновые калоши.

– Что же это ты, так, ведь там сугробы. И котелок. Ведь холодно. Мороз. Замерзнешь.

– Ерунда, – ответил Коля.

Приехали Сучков и Василий Сергеевич. Вот это охотники. Сразу видно. Валенки до пояса, шапки с ушами, белые полушубки с меховыми отворотами. Одеты – как Садко в опере.

Носильщики несут багаж. Клетку для попугая, какой-то большой фонарь, ловушки для мышей.

– Павел, зачем клетки?

– Оставь, – сказал Павел Александрович быстро и пошел мимо.

Первый звонок. Вышли на перрон. Носильщики несут наш багаж в вагон. Только хотели войти в вагон, высокая дама с черными глазами и сердитым лицом берет Колю за рукав, отводит в сторону и что-то часто говорит ему. Уж второй звонок. Я посмотрел в окно вагона. Дама всё говорит что-то Коле, так сердито. Смотрю: она старше его. Вдвое. Третий звонок. Коля отскочил от дамы и прыгнул на ступеньки в другой вагон третьего класса.

Поезд тронулся. Мы сидим в вагоне. Коли нет.

– Должно быть, остался, – говорит Василий Сергеевич.

Проехали Мытищи, Пушкино. Вдруг – Коля.

– Где был?

– Я, брат, ушел в самый конец поезда.

– Это твоя певица?

– Она, брат. Как бы, черт, не приехала, брат. Вот озлилась.

– Обязательно приедет. Вы адрес дали? Завтра же приедет.

– Вот беда! – сказал Коля. – Черт-те што.

Подъезжаем к станции Сергия Троица. Остановка десять минут. Пассажиры выходят. Пьют чай. Буфет. Коля ушел к телеграфу.

Сели. Опять едем.

– Брось, – говорит Юрий Сергеевич Коле. – Что молчишь? Приедет, ну и пускай.

– Теперь не приедет, – мрачно сказал Коля. – Я, брат, телеграмму дал. Срочную. Написал, брат, попал под поезд.

– Как! – Мы все удивились.

– Так.

– Да что ты, с ума сошел?

– Я, брат, знаю, меня нечего учить. Подписал телеграмму «министр Хилков».

– Хилков! Ха-ха-ха. Министр путей сообщения!

– Телеграфист посоветовал. Крепче, говорит, будет. Теперь ни за что не приедет.

Поезд остановился у Рязанцево.

– Вылезайте, скорее, – говорю я. – Приехали.

Зима. Мороз. На небольшой станции у входа горят фонари. Снег. Иней на деревьях. К нам подходят возчики – Феоктист и Павел, – берут багаж, говорят: «С приездом вас».

На станции пассажиров нет. Багаж кладут в розвальни. Виден темный лес, стеной. Над ним чуть просвет зимнего утра.

Холодно. Едем большим лесом. Скрипят полозья по мерзлому снегу. Мороз щиплет лицо.

– А что, рыси есть здесь? – спросил Павел Александрович возчика.

– Рыси есть, – ответил Павел.

– Видал?

– Как же, видал. Не тут, а в Остееве. Злые, здоровые.

– Что ж, – интересуется Василий Сергеевич. – Какие же они?