Константин Коровин – То было давно… (страница 45)
– Я сам не пойму, – отвечает Герасим.
– Где стучит? – спрашивает приехавший Василий Сергеевич.
– В беседке, – говорю.
– Начинается, – сказал Василий Сергеевич, входя в кухню.
Борода у доктора Иван Ивановича в инее. Брови, усы у гостей заледенели. Лица красные, озябли. Раздеваются, входят и лезут к камину греться. Доктор Иван Иванович советует сейчас же чай глотать, только без коньяку.
– Ну уж это извините, – говорит Кузнецов. – Эти ваши научные штучки бросьте…
– Это вопрос спорный, – говорит профессор Камчадалов.
– Это для вас спорный, – ответил доктор. – Алкоголь вреден.
– Вздор! – сказал резко Павел Александрович, наливая в чай перцовку.
Доктор, впрочем, не возражал и тоже лил ром в чай.
– Наука свидетельствует истину, всегда только истину, – говорил профессор-блондин, наливая в чай коньяк.
– Наука, какая наука?.. Ваша философия не наука…
– То есть как же это не наука? – сморщив брови и подбоченившись, спросил профессор Камчадалов. – А что же?
– Белиберда, – ответил Кузнецов.
– То есть как это? – ощетинились оба профессора.
«Батюшки, – думаю я, – поссорятся, непременно поссорятся».
Вошел Герасим и поставил на стол большую миску.
– Садитесь, – предлагаю я. – Уха. Герасим Дементьич, зови всех. Садитесь за стол.
За стол сели все. Последними пришли тетушка Афросинья и Дедушка. Профессоров я посадил отдельно от Василий Сергеевича, на другую сторону стола, а то поругаются.
Приближался Новый год. Новые мои знакомые, профессора, были очень довольны, что приехали на охоту. Блондин, кушая уху, говорил: «Феноменально». Камин пылал. Было жарко в комнате, и я открыл форточку в окне в комнате рядом.
На часах было без трех минут двенадцать. Павел Сучков, держа стакан вина в руках, встал и, посмотрев на часы, сказал:
– Охоту понять надо. Да-с! Охота – это отцов наследство…
Часы били двенадцать.
– С Новым годом!.. – говорили гости.
В это время в форточку из темного сада донесся какой-то стук, как будто кто-то плясал в беседке.
– С Новым годом!.. – говорили гости.
– С Новым годом! – отвечаю я.
– Герасим Дементьевич, – спрашиваю его, – а что это там стучит?
– А кто его знает. Я ходил глядеть – не видать ничего, темно… Чисто лошадь, а никого нет.
Все замолчали. Странный стук продолжался.
– Вот и Новый год, – сказал приятель Василий Сергеевич. – А у вас, Константин Лисеич, – всё эти штучки. Стучит, а что стучит – неизвестно. Вот попробуйте-ка теперь в полночь в эту беседку, пойдите-ка… Тогда узнаете Новый год.
– А что же это стучит? – спросили профессора.
– Вот пойдите, попробуйте – узнаете тогда. Это вам не философия…
– Эдакое дело, – сказал в это время вошедший в комнату Феоктист. – Вот ведь! Ах, дурак, баран-то! Ведь он мешает Новый год встречать, я его в беседку и посадил. Ишь, скучает, ну и долбит в дверь рогами. Сейчас пущу.
И Феоктист ушел…
Охота на волков
После Нового года, хотя день прибавился на час и солнце повернуло на лето, а зима пошла на мороз – стужа большая, крещенские морозы, – я получил письмо от лесничего. Зовет на охоту. Волки. В Старой Сечи восемь штук, а у Грезина – шесть.
И сразу я увидел его дом у большого леса, двор за огороженным забором, кругом – никого, глухо. Хорошо у лесничего.
Читаю приятелям письмо.
– Помню я Лемешки… – говорит приятель мой, Василий Сергеевич, – там такая чащура, не пролезешь.
– А я что-то не помню, – говорю я.
– Как же, там бочаги глубокие. Еще вот он, – показал он на другого приятеля моего, Николая Васильевича Курина, – помните, когда мы окуней ловили, говорил, что он щекотки не боится…
– Какой щекотки? – удивился Николай Васильевич.
– Вот видите, – сказал Василий Сергеевич, – забыл. Ты же говорил, Николай, что женская щекотка тебе нипочем и на русалок тебе плевать. А там русалки живут.
– Какая ерунда. Мало ли что говорится… – сказал Коля Курин. – И какие теперь зимой, в такой мороз, русалки… Я бы с удовольствием с вами поехал. Только я не охотник. Возьму ружье… восемь волков… это, брат, разорвут в клочья…
Дали телеграмму псковичу Герасиму, что едем. День и час отъезда назначен на Ярославском вокзале.
Павел Александрович Сучков приехал на вокзал с большим длинным ящиком: в нем проверчены дырья. Там сидел поросенок. Это значит – охота с поросенком…
– Что же это у тебя, Павел, – говорю я, смотря в ящик, – что-то поросенок-то велик. Это целая свинья.
– Довольно! – сказал строго Павел Александрович. – Мне шутки ваши надоели.
– Какие шутки, не надо его брать, он замерзнет дорогой.
– Оставь. Довольно. Я одеяло взял для него.
Когда утром приехали на полустанок, встретили нас возчики. Лес покрыт инеем, мороз. Раннее утро, еще у входа на вокзал горели фонари. Так тихо… Охотники в валенках. Зашли в вокзал. Никого. Буфетчик заспанный, увидал, говорит:
– С приездом вас.
Пьем чай с пеклеванным, на дорогу выпили коньяку «Три звездочки» Шустова.
– Ах, барин, – говорит буфетчик Николая Васильевичу Курину, – я вам башлычок дам в дорогу. А то вы опять ушки отморозите…
Едем. Скрипят полозья розвальней. Едем лесом. Всё запушило инеем. Желтые лучи утреннего солнца освещают верхушки елей. Внизу дорога под горку. Показалась мельница, сугробы. Она какая-то бедная, жалкая, не то, что летом. Темнели колеса мельницы среди седых обледенелых глыб. Глухо лаяла собачонка, когда мы проезжали, и слышно было, как на задней подводе, где ехал Караулов, захрюкал наш поросенок.
У дома лесничего встретили нас лесничий, жена его, сестра, Герасим и Козаков. Все рады. Самовар готов. Лежанка топится. Нигде на свете нет таких деревянных домов, с таким теплом и уютом, как в России. И нет такого сердечного, душевного приветствия.
Сейчас – угощение. На стол ставят всё, что есть. На кухне выпустили поросенка. Он сейчас же принялся за еду и, хрюкая, подняв мордочку, смотрел на нас.
– Велик… – сказал Герасим.
– Это кабан! – заметил Караулов.
– Эти остроты ваши… прошу бросить, – нетерпеливо сказал Павел Александрович.
– Да ведь это чего?.. Не серчай, Пал Ликсаныч, – говорит Герасим, – здесь волки на его не пойдут, на поросенка-то эдакого. Велик… Это он орать-то будет, эдакой-то, на весь лес, и волков отгонит.
– Я один поеду с ним на охоту. Я знаю.
Хорошо за столом у лесника. В окно виден огромный лес, стеной идет вдаль. У реки, занесенный снегом, мост. У проруби воткнуты ветки елок. Кустарник по берегу. Зима… В окнах между рам на солнышке на вате цветные шерстинки.
Красавица, сестра лесника, Маша, – нарядная, наливает нам чай. А лесник, еще молодой человек, говорит, улыбаясь: