Константин Комаров – Жизня. Рассказы о минувших летах (страница 61)
— Дмитрий Александрович, эти памятники открыл я и копаю тоже я.
— А! А! Тогда ладно.
Со мной он почему-то не спорил.
Лагерь свой Саша устроил на противоположном высоком мысу р. Серы, месте красивом и удобном. В первый разведывательный заезд в конце сентября или начале октября 1986 г. мы здесь заночевали. Два шофера выбрали место для стоянки машины, но оно оказалось с солидным уклоном в сторону реки. А погода — снег с дождем, колеса по траве со снегом скользят, и при выезде машину сносит юзом к обрыву.
— Ладно, мы тебе подкопаем траншейку под правые скаты.
Выставили машину ровно. Переночевали благополучно, но утром Юраня заявил:
— Я отсюда всю ночь кошмарно выбирался, как хотите, а надо выехать на ровное место.
И мы стали копать под правую колею траншею глубиной 30-40 см, а Юраня ходил и приговаривал:
— Хорошо хоть у меня все начальники археологи, копать умеют.
Я потом прикинул шагами наш «раскоп» — 30 м.
Потом мы иногда заезжали к Саше на раскоп в гости. Одно из таких посещений мне приснилось во сне. Пришлось как-то дома поздновато и плотно пообедать. Жена предлагает ужинать.
— Да нет, что-то вроде неохота, легче спать будет.
— Ну как хочешь.
И вот сон. Как наяву, мы приезжаем к Саше в лагерь и сразу оказываемся за столом в полной уверенности, что нас немедленно станут кормить. А они еле шевелятся. Я начинаю возмущаться:
— Что, у вас и поесть что ли нечего?
Юраня:
— Да есть у них. У них даже выпить есть. Налить?
— Да что-то неохота.
А есть охота. Думаю: ну если дадут выпить, то наверно и закусить дадут.
— Ладно, налей.
Несут початую бутылку мутноватой жидкости. Наливают в стакан. Вздыхаю, а закусить все равно нечем. Ну и пусть. Хочу взять стакан, а он исчезает из-под рук. Наконец проснулись, расщедрились. Показательно несут гречневую кашу, жидковатую, вместо миски жестяная банка из-под маринованной селедки.
Да в чем бы ни было, все равно еда. Но они опять изворачиваются и у меня на глазах начинают пересыпать теперь уже рассыпчатую кашу из большого славянского горшка (горшок из здешнего погребения, восстановлен только наполовину, но в полный профиль, а во сне он целый) в большую лепную погребальную урну, привезенную Володей Кулаковым из Прибалтики. Володин этот сосуд давно стоял у него в кабинете, и я знаю, сколько пыли насело на нем за это время. Мне становится жалко каши:
— Что же вы продукт-то портите?
— Ничего! Мы всегда так делаем. На перекусе у нас все съедят.
В изумлении просыпаюсь, срочно иду на кухню и пробавляюсь из холодильника, чем бог послал. Обычно я не помню снов и никогда этим не страдал, но этот запомнил как наяву. Наверное, потому, что сразу претворил его в действие натурально.
По окончании полевого сезона не получается сразу войти в колею кабинетной работы. Помню, Юрий Алексеевич добился для нас возможности напечатать свои статьи в Кратких сообщениях — КСИА. Хорошо знаем, что и как писать, а не можем. Сидим напротив и смотрим друг на друга бессмысленным взглядом. Но деваться некуда, инерцию вольной жизни в поле преодолели, написали.
Обедать тогда мы ходили в столовую, бывшую при Институте. Сидим. Едим. Вбегает Бобринский,
— Чего вы тут сидите? У вас пожар!
Сидим, едим. Саша управился быстрее.
— Надо пойти посмотреть.
Прихожу и я. Действительно пожар, но потушен. От брошенного кем-то окурка загорелась наполненная бумагами корзина и подожгла висевшую над ней нашу одежду. Потолок закопчен. Чудом уцелели стоявшие рядом два баллона с газом. Вид у всех недоуменный. Галя Кулакова кричит на своего Володю:
— Чего стоишь? Беги за одеждой для ребят! Голые, а на дворе зима!
Володя сбегал и приодел нас. Дома жена не узнает меня:
— Что с тобой?
— Приодели.
— Как приодели, а куртка где?
Надо сказать, что тогда в кооперативе г. Вохмы Костромской области я по случаю купил модную японскую куртку «аляска». Алла вертелась в ней перед зеркалом и даже выразила желание уступить куртку ей.
— Сгорела? Ну и правильно она у тебя сгорела! Вот ты тогда не уступил ее мне, она и сгорела!
Иногда после трудов праведных, ради умиротворения души, мы с Сашей шли на Тверской бульвар и вели задушевные беседы, потихоньку выпивая. Смотрим — мимо идет недавно вышедший на пенсию сотрудник нашего института Ю.С. Гришин.
— Ой! Здравствуйте! — восклицает Юра со своим характерным заиканием.
И если бы это было один раз, а тут почти всегда. Мы даже привыкли.
— Куда пойдем? К Гришину!
Болезнь нашего любимого Юрия Алексеевича заставляла нас задумываться. Если случится непоправимое, кто нас возглавит? Никакой кандидатуры со стороны мы не видели и активно не хотели. Единственный, кто нас мог устроить, — Кирилл Алексеевич Смирнов. Но как ученый секретарь Института он находился на своем месте. Лучше бы из своих. Среди своих виделся только Саша Кашкин. По опыту и возрасту вроде бы на это место мог претендовать и я, но именно возраст не позволял мне и думать об этом. Пребывая в трезвом уме и твердой памяти, решили держаться своей кандидатуры. Волею судеб, предначертанных царем и вседержителем небесным, в этом вопросе наши мечты сбылись. После прискорбной для нас кончины Юрия Алексеевича Отдел возглавил, как я уже мимолетом упоминал выше, Александр Владимирович Кашкин. Он с успехом продолжил линию развития, заложенную предшественником.
Однажды в Переславле образовалась некоторая вакансия. На южном берегу Плещеева озера под эгидой или при участии академика Велихова намечалось строительство какого-то вычислительного центра или института. Близ стройучастка на мысу коренного берега озера я нашел слой селища раннего железного века. Возник вопрос о его раскопке. На другой год мы с А.Е. Леонтьевым приехали сюда на двух машинах договориться со строителями о финансировании работ. Разъезжать по Переславлю на двух грузовых машинах? Решаем:
— Юраня, езжай на р. Нерль в известное тебе место и готовь обед. А мы тут закончим переговоры и потом подъедем.
Переговорили. Приезжаем, а он только начинает картошку чистить.
— А обед?
— Идите вы к черту! Я полез за водой, а там змея. Я от нее, она от меня!
А на месте поселения на Плещееве озере был доисследован курган № 1224 по П.С. Савельеву и открыты остатки более 40 погребений из разрушенных распашкой курганов. Комплекс предполагаемого института был построен, но до сих пор пустует.
Спасительным пристанищем в разъездах по области у нас была база Волго-Окской экспедиции, созданная Андреем Леонтьевым в Ростове. Базой служил двухэтажный особняк на ул. Окружная — памятник гражданской архитектуры 19 в.
В 1999 г. Андрей Евгеньевич стал большим начальником, он принял предложение занять пост директора музея-заповедника «Ростовский кремль». Это событие произошло по настоятельной просьбе и многодневным уговорам со стороны тогдашнего директора В.А. Кима. В.А. Ким был избран на пост директора коллективом музея (была такая короткая практика на рубеже 80-90-х годов), но у него не складывались отношения с областным начальством и Министерством культуры, поскольку человек он был независимый, неординарный, в обойму послушных функционеров не вписывался. Все министры на протяжении 90-х годов грозились его снять, но тогда это было достаточно сложно. В конце 90-х раздражение министерских начальников достигло апогея. Музей держали на голодном пайке, ставили палки в колеса, чинили всяческие препятствия. Кроме того, у Кима резко ухудшилось состояние здоровья. Он все чаще задумывался о преемнике и опасался отдать музей в руки случайного проходимца, которых тогда (да и сейчас!) было множество. Слишком много сил и души он вложил в него. Его выбор пал на Андрея.
Хорошо помню начало этого процесса. Перед калиткой со стороны переулка появилось две фигуры: собственной персоной В.А. Ким и его заместитель по науке В.В. Зякин. Я торжественно распахнул калитку, и мы вошли в дом. На столе появилась бутылка, и начались уговоры. Для Леонтьева это было полной неожиданностью, а для его семьи и вовсе катастрофой. Особенно опасалась его жена Наталья Георгиевна. Она даже упрекала меня за то, что я не отговариваю Андрея от этой затеи. Про себя знал, что сам бы ни за что не согласился руководить таким большим коллективом, да к тому же по преимуществу женским.
Я отвечал: «Каждый человек сам знает свои возможности. У каждого есть свой потолок карьеры, и тут я не могу быть советчиком». На протяжении долгого времени Ким уговаривал его, а надо сказать, даром убеждения он обладал. Среди доводов «за» — небольшой срок контракта (3 года), возможность продолжения археологических исследований в центре города, прежде всего, на территории принадлежавшего музею Конюшенного двора, возможность утверждения на должность переводом (что позволяло впоследствии вернуться в институт) и, конечно, приличная зарплата. Ну, и благородные призывы спасти и сохранить музей, чтоб не назначили какого-нибудь чинушу. В какой-то момент Андрей дрогнул, и Ким тут же сообщил в Министерство, что есть прекрасная кандидатура на должность директора — доктор наук, сотрудник академического института и т.д. Министр Швыдкой призывам внял.
— Ну, где у вас этот доктор, давайте его сюда!