Константин Комаров – Жизня. Рассказы о минувших летах (страница 35)

В 1949 г. отряд в полном составе выехал на съемки в район Комсомольска-на-Амуре. Штаб обосновался на северной окраине города, где оказалась свободная казарма с протекающей толевой крышей. Команды расходились по своим квадратам. Володьке досталось ехать с капитаном Кривцовым, горьким алкоголиком. На пристани нужно оформлять билеты на команду, а капитан невменяем, хотя его и блюдет жена. Володька надевает его шинель и к коменданту: «Капитан Кривцов!» Все в порядке.

Прибывает проверить сам подполковник Ковеза. Увидел Володьку в капитанской шинели: «У, начальник!» Но тем не менее удовлетворен, команда будет доставлена на место. На месте любой их выход в поле заканчивался на таежной пасеке, где медовуха водилась в изобилии. Дальше пасеки они, кажется, и не выходили.

В штабе у меня появились дополнительные обязанности. Мне вручили велосипед, и я каждый день езжу в город получать почту, поступающую по фельдсвязи. Архитектура города скромна и однообразна, и подполковник Трифонов острит: «Самое красивое здание в Комсомольске — баня». На стройках можно увидеть бригады военнопленных японцев. Наше расположение оказалось в тесном окружении барачных и индивидуальных жилых строений. Условия для самовольных похождений почти беспрепятственные. В обеденный перерыв мы едем купаться на Амур. Первым в кузове студебекера оказывается соседский мальчишка, и его мать каждый раз кричит: «Витька! Утонешь — домой не приходи!»

Познакомились с ребятами, играющими в футбол в команде от завода «Амурсталь». Там есть и команда, играющая на первенство Хабаровского края, «Динамо». Тогда ее тренировал ссыльный Николай Старостин. Во время игры он постоянно прохаживался у бровки поля и иногда покрикивал на своих. «Амурсталь» в свою очередь приглашает нас сыграть с ними в футбол. А у нас некомплект. Большинство в поле на съемках. Ребята зовут меня.

— Да я никогда в футбол не играл, в детстве только босиком мяч гонял.

— Ничего, мы тебя подучим.

Собрали команду, пошли. Вратарем у нас рослый донской казак Чукарин, тоже никогда не игравший. Накатали нам тогда 11 штук против одного. На другой день утром осторожной походкой иду в штаб. Все мускулы нетренированного тела после интенсивной беготни болят от малейшего сотрясения, под глазом солидный фингал. Подполковник Трифонов увещевает отечески: «Вот, Косточка! Говорил я тебе — не ходи. Это же не игра, это костоломство». Но я храбрюсь и на следующую игру иду без боязни. Теперь уже мы набиваем им почти столько же. Я не владею даже азами футбольной техники и беру суетной беготней. К концу сезона я как-то вписался в команду, и по прибытии на зимние квартиры мы заняли второе место на первенстве в г. Свободный. Все болели за нас, потому что мы выбили из игры сильную команду Зейско-Амурской флотилии, главного конкурента городской команды. Один дед-болельщик на радостях подарил нам корзину яблок, в то время и в тех местах подарок небывалый.

В пути после окончания полевых работ на подъезде к Архаре я спохватился и к Трифонову:

— Товарищ подполковник ...!

— Что же ты раньше-то не сказал?

Но ничего, быстро оформил краткосрочный отпуск, а я соскочил из эшелона и напрямик двинулся в родные пенаты. Мое явление совпало со всесоюзным праздником 7 ноября. В этот день братец Витя весь день водил меня по деревне. В каждой хате застолица, а он тут же подзывал какого-нибудь мальца и поручал ему принести питие «от своего стола — вашему», что исполнялось без промедления. Я их не знаю, подросли за 5 лет моего отсутствия. Домой возвратились мы поздним вечером. Я нашел на столе эмалированный тазик с солеными помидорами. Находясь в состоянии крайнего пресыщения алкоголем, я с жаром набросился на эти помидоры и принялся поглощать их с жадностью, взахлеб. Утром голова с трудом поднимается от подушки, во рту оскомина, а на службу ехать пора. Подъезжает отец. На санях везти нас на станцию Домикан. Бодро ставит на стол бутылку:

— Надо поправиться!

Мать на него кричит:

— Ты мне ребят не трожь!

— Не, надо опохмелиться!

— Заладил! Ишь, глазки-то заблестели, как у Андела!

Снег устоялся, «дорога зимняя легка», и мы благополучно преодолеваем 45 км до станции. С нами Женя, двоюродный брат мой, старший сын маминого брата дяди Сани. Он едет в Райчиху, где заканчивает ремесленное училище. Вскоре за кражу мешка картошки он получает срок, после чего его жизнь проходит в лагерях с малыми перерывами.

Наш начальник штаба подполковник Трифонов получил предписание отправиться на курсы усовершенствования высшего начальствующего состава «Выстрел». Он занят оформлением необходимых документов по выбытии из части: денежный и вещевой аттестаты и т.п. Вот сам Трифонов вбегает к нам в секретную часть. Оскорбленный процедурой оформления вещевого аттестата, он сильно возбужден. Аттестат выписывает писарь Володя Родинцев под руководством начальника ОВС (обозно-вещевое снабжение) капитана Коноплева. Коноплев:

— Товарищ подполковник, вы отрез на мундир получали?

— Нет.

— Родинцев, проверь!

У нас в секретке Трифонов негодует:

— Ах, ты, блядь такая лысая! Солдата заставляет проверять офицера! Неужели я честь свою променяю на твою тряпку!

— Ну, проверь, проверь! Только без меня!

Он не может понять, что дураку Коноплеву напрочь чуждо чувство такта. Тем не менее на курсы Трифонов уехал благополучно, а по их окончании вернулся уже полковником.

Наступил 1950 год. Идет седьмой год нашей солдатской службы, а конца не видно. Тоска. Как писарь секретной части я знаю приказы и директивы, предписывающие всеми мерами удерживать в армии солдат, имеющих боевой опыт. У всех на слуху атомная бомба, и СССР надеется выстроить защиту от нее живой солдатской массой. В армии новое поветрие, вводится дополнительная штатная единица, заместитель командира роты по политической части. До того такой заместитель был только в батальоне. Это что? Стремление укрепить боевой дух усилением политической подготовки? Так или не так, но нас, сержантов, усиленно агитируют вербоваться на вступление в корпус офицеров-политработников. Организуются специальные курсы по ускоренной подготовке таковых кадров. Благо, нужных для этого сержантов в армии скопилось предостаточно. Находясь в состоянии неуверенности, я малодушно завербовался на эти самые курсы, будь они трижды неладны. Тогда еще приглашали на подобные курсы финансистов для занятия вакансий начфинов в воинских частях. На одного такого выпускника курсов, позже устроившегося бухгалтером в Центре охраны памятников истории и культуры Ярославской области, я нарвался в начале 80-х годов 20 в. Он сам позвонил мне, что у него все готово для выплаты причитающейся мне за сданные «паспорта» на археологические памятники некоторой суммы денег, и пригласил меня приехать. По приезде я пообщался с коллегами, с начальницей Центра милейшей Татьяной Львовной Васильевой, а потом зашел к бухгалтеру за получкой. Не тут-то было! Он оказался из тех, кто за копейку удавит, а за рубль сам удавится. А Татьяна Львовна уехала. Насилу уговорили его другие сотрудники, в частности Марина Владимировна Осипова, расстаться с зажатыми деньгами в мою пользу.

По убытии на курсы мое место писаря секретной части по наследству занял мой друг Володя. По сравнению со мной он отличался большей самоуверенностью с налетом некоторой наглости в характере. Полковник Трифонов относился к нему так же, как и ко мне.

— Володичка, что же мы с тобой тут делать будем?

Еще при мне в армии шла поголовная переаттестация офицерского состава. Завершилась она уже при Володе. Трифонов заметил нестыковку в автобиографии зам. начальника штаба майора Мазина и натравил на него Володьку. А этот на чистом глазу, с видом тупого буквоеда — к Мазину:

— Товарищ майор, как же так у вас получается: «Я, Мазин Михаил Александрович, мой отец Мазин Абрам Моисеевич»?

Мазин взвизгнул:

— Я знаю, что я пишу!

Однажды Трифонов упрекнул Володю в том, что Володичка не поправил какую-то нелепицу в писанине зам. командира отряда по политчасти подполковника Шелина. Володя ответил, что не может править писания гения (словесный оборот мой, теперешний). Трифонов засмеялся.

Подполковник Шелин (при нашем поступлении в отряд еще майор) — особая статья. Из красноармейцев, с образованием не выше церковно-приходской школы, он дослужился до зам. командира по политчасти отдельной войсковой единицы. Каждый месяц он сочинял «Политическое донесение». По моему наблюдению, над этим самым «Донесением» он и корпел большую часть рабочего времени. «Донесение», собственноручно написанное им корявым старательным почерком, под грифом «Сов. секретно» высылалось в политотдел. Мне всегда приходилось паковать «Донесение» для отсылки, но я почему-то никогда не интересовался его содержанием. А было бы интересно. Шелин благоговел при имени Сталина. На политзанятиях его любимый вопрос: «Какие должности занимает товарищ Иосиф Виссарионович Сталин?» Малограмотные солдаты, призванные в 1947-1948 гг. из пострадавших от оккупации западных областей, перенесшие послевоенную разруху, не могли запомнить и этого. Генеральный секретарь, председатель Совета министров, министр обороны — да я и сам сейчас всего не помню.

С Шелиным у нас с Володькой сложились напряженные отношения. «Виноват» был Володя, он же, в основном, и пострадал от гонений Шелина. В то время в воинские части стало поступать изрядное количество русской классической литературы. Печаталась она в типографиях Лейпцига в счет репараций, выплачиваемых Германией. Мы с Володей часто заходили в библиотеку отряда, куда эта литература поступала. Володя обратил внимание на отдельные стопки книг.