Константин Комаров – Жизня. Рассказы о минувших летах (страница 31)

— Ты зачем щи пересолил?

— Ни, це я не пересолив, а тильки два раза посолив.

Чумаченко хотел доказать свое умение посолить кушанье сразу на глазок, не пробуя, но в этот раз по забывчивости сыпанул соли второй раз. Володя добивался истины

— Все равно пересолил! Ты хоть сто раз соли, да не пересаливай. Сознайся! Пересолил!

— Ни! Я тильки два раза посолив.

Спор мог продолжаться до бесконечности и нередко вновь возникал уже после нашего прибытия на зимние квартиры.

Между прочим, наши посланцы с донесением в штаб принесли радиограмму с распоряжением экономить продукты за счет добавки в рацион дикоросов (плодов таежных растений). Дикоросы были. Первой проявилась красная смородина, в изобилии росшая по берегам ручьев и речек. В августе стали созревать и другие «дикоросы». Плоды актинидии (лиана, по местному кишмиш) были сладки до приторности, и мы не решались по многу съедать их. Были съедобны и плоды жимолости. Поедание черного винограда, гроздями висящего на вьющейся по деревьям лозе, останавливало только нарастающая кислота во рту. Ели мы и лимонник, тоже растущий красными кистями на лианах. Он действительно напоминает вкусом лимон, но слишком кислый, и его много не съешь. Но все это, как говорил чеховский персонаж из рассказа «Сирена», еда не существенная, ею не насытишься. Более практичное применение мы нашли голубике. Она покрывала некоторые распадки и долины между сопок сплошным голубым ковром. Чумаченко придумал некую мельничку, на которой мы размалывали овсянку и из муки с голубикой готовили вкусный кисель.

Охота на зверя в тайге только со стороны кажется легким делом. На это требуется время и опыт. Ни того, ни другого у нас не было. Иногда мы спугивали какого-то зверя вроде лося, но за густым подлеском его не видели. «Кто не бывал в тайге Уссурийского края, тот не может себе представить, какая это чаща, какие это заросли. Буквально в нескольких шагах ничего нельзя увидеть. В четырех или шести метрах не раз случалось подымать с лежки зверя, и только шум и треск сучьев указывал направление, в котором уходило животное» (В.К. Арсеньев. По Уссурийскому краю). Посланный вниз к ручью за водой Володя Кривов встретил внезапно вставшего перед ним огромного лося: «Я испугался, думал, он меня забодает». Ведь сам-то он был без винтовки.

Один раз мы с Володькой гонялись за кем-то, где на подъеме по склону сопки растительность была не столь густой, с небольшими проплешинами. Зверь только мелькал в просветах между кустов. Нам командуют: «Туда побежал! Сюда побежал! Заходи! Окружай!» Черт ли его окружит, мелькнет — и нет его. Потом спорили, что это было. Кто говорит кабан, а кто — коза, олень, а то и вовсе медведь. Один только раз мне выпал великолепный шанс добыть зверя, и я позорно его прошляпил. Выходим на просторную поляну. Ребята говорят: «Место хорошее. Тут может что-нибудь нам попадется. Сержант, ты хорошо стреляешь, иди вперед». И суют мне в руки эту самую японскую винтовку, а сами отстают. Иду один, метрах в тридцати от меня с лежки вскакивает крупный изюбрь-рогач и бежит по чистому пространству, весь на виду. На мне мешок сухарей. Груз явно за 40 кг, взят из расчета убывания в пути. А у нас только второй день от выхода с базы. Руки в плечах перетянули лямки. Поднимаю винтовку а руки не подымаются. Стреляю — мимо. Злюсь. Сейчас я тебя, вторым! Передергиваю затвор, прицеливаюсь, жму на курок — выстрела нет. Впопыхах я не до конца отвел затвор назад, курок не зашел за шептало, и патрон не дослан в патронник. Вот она, непривычная винтовка! Подвело и непривычное прицельное приспособление. Вместо прорези на гребне прицельной планки у нашей винтовки, в которую ловится мушка, у этой узкое диоптрийное отверстие. С нашей винтовкой можно поймать дичь в прицел навскидку, а с этой? Узреть сначала дырочку и в нее ловить мушку? Навскидку не получится. Передергиваю затвор вновь, а изюбрь скрылся за куртиной кустов. Первый ко мне подбегает не обремененный ношей лейтенант. Отдаю ему винтовку — заряжена. Он обегает кусты с другой стороны и, стоя, начинает целиться в стоячего изюбря. Васька Лялюхин, набегая, кричит: «От дерева, товарищ лейтенант, от дерева!» Тот не внимает и продолжает целиться, по-моему, не меньше минуты, если не больше. Наконец стреляет. Треск сучьев в чаще от убегающего зверя. Обыскиваем местность, никаких признаков попадания. Ребята сокрушаются только по поводу моего промаха. В таких мелких попадал без промаха, а тут?! Подвела моя горячность. Надо было скинуть сидор, распрямить руки и стрелять с упора с этого самого мешка. Изюбрь еще бежал рысью, и времени хватало и спокойно прицелиться, и выстрелить.

К концу срока наших блужданий в тайге мы сильно отощали и заметно ослабели. Теперь мы могли сходу преодолеть только один перевал, а не два-три, как прежде. Иногда мы делали передышку при восхождении на седловину и при спуске у подножья. Между тем и продовольствие, выданное нам на срок до 1 сентября, кончалось. Я видел, что даже при жесточайшей экономии на последние три или четыре дня у нас ничего не останется. За неделю или дней за десять до конца августа было решено выходить из тайги. Мы уже не так были отягощены большими запасами, но и остальное снаряжение оказалось увесисто, и нам надо было поднять его за одну ходку. А мы были на пределе сил. Даже сравнительно небольшая ноша до боли резала лямками натруженные плечи.

«Надо идти, пока еще есть возможность, пока еще двигаются ноги. Но едва мы тронулись в путь, как я почувствовал, что силы уже не те: котомка показалась мне вдвое тяжелее, чем вчера, через каждые полкилометра мы садились и отдыхали. Хотелось лежать и ничего не делать. Плохой признак» (В.К. Арсеньев).

Наш путь лежал до бараков на р. Мади. По проторенной нами тропе мы преодолели его за один переход, не останавливаясь у зверовой землянки. Ненадолго задержались на широком распадке, густо поросшем кустистой голубикой и от того расцвеченном в сплошной сине-голубой покров. Здесь мы набрали достаточно ягоды и на выходе из долины встретили нежданных пришельцев в лице командира отряда подполковника Ковезы в сопровождении офицера и солдата-носильщика Крысько. Крысько, не в пример нам, был обут в новые немецкие сапоги, подошвы которых были подбиты гвоздями с выступающими шляпками в виде тупых шипов. Подполковник Ковеза со спутниками намеревался после нас посетить еще и работавшего восточнее топографа Гусева. Мы отговаривали его от этой затеи. Измученные блужданиями, мы не верили в благополучный исход путешествия. Мы исходили из своего опыта. Теперь же я думаю, что опытный топограф, каким, несомненно, был подполковник Ковеза, мог проделать этот путь без чрезмерных усилий. Всего-то 50 или 60 километров, пусть и по тайге. Лишь бы не блудить.

Вместе с возвращенными путешественниками мы благополучно достигли бараков, где и заночевали в домике, который я называю комендантским. На ужин мы предложили подполковнику и его спутникам по миске киселя из овсянки с голубикой, заправленного имевшимся еще у нас комбижиром. Он удивился: «Кисель же едят из стакана, ну из кружки». А потом согласился: «Да, такой кисель действительно нужно есть из миски». На другой день, распрощавшись с нежданными гостями, мы стали готовиться к выходу из тайги. Измученные ношами котомок на лямках, мы задумали изготовить лодку чтобы на ней сплавиться вниз по реке. Лодчонка у нас получилась маловатой и двух гребцов с некоторым грузом не держала, а один не мог управиться с ней на порогах ни в коем случае. Кто-то предложил приспособить под лодку более объемистое корыто, в котором замешивался хлеб в местной пекарне. Но эта «лодка» оказалась тяжелой, неповоротливой, на порогах почти неуправляемой. На первом же пороге ее развернуло боком и садануло под упавшее и наполовину перегородившее поток дерево. Нам пришлось с трудом выуживать затонувшие и застрявшие в ветвях вещи.

С приключениями, но мы добрались до Сплавного, одиночного барака на р. Мади. При бараке был небольшой огород с картошкой, и мы употребили ее вдоволь до перенасыщения в компенсацию за многие дни недоедания.

«Эх, картошка — объеденье-денье-денье, Пионеров идеал-ал-ал!»

На последующем участке нашего пути мы должны были форсировать реку, перейти на другую ее сторону. В этом я не видел никакой проблемы. Свалим у берега дерево через реку и по нему перейдем. Но у переправы дорогу перегородил широкий быстрый поток вздувшейся от дождей реки. И тут, как по мановению волшебной палочки, из-за поворота выплывает челнок знакомого удэгейца. Трое в лодке, и теперь без курицы. Интересная семейка: все трое хромые на правую ногу. Может быть, от постоянного толкания челна шестом? Мы закричали, и туземец весело перевез нас по одному на другую сторону. Дальнейший путь — дело привычное.

В поселке комендант выделил нам просторное помещение в каком-то бараке, видимо, общественного назначения. Там была кухонная плита, и мы хорошо устроились. На новом месте начальник сразу же усадил меня за свои вычисления. Это было не обременительно, но тут случилось так, что я неожиданно почувствовал недомогание. К вечеру у меня отяжелела и разболелась голова. Вероятно, повысилась температура — термометра не было. Я прекратил расчеты и сказал, что сейчас продолжать не могу. Начальник потребовал: «Вычисляй!» Но тут уже коса на камень. «Ай не видишь, простофиля? Уморился я!» И я лег спать, к этому и время шло. На другой день начальник мне объявляет две недели без увольнения: по Уставу большего наказания мне он дать не может. Ладно! Дополнительно он приказывает мне вымыть полы в нашем помещении. Но на это у капрала есть в распоряжении пять солдат, и такой приказ разве что может рассорить меня с ними. Ребята все понимают и даже с энтузиазмом берутся за дело: «Да товарищ сержант! Мы сейчас!» Нашел кого с кем ссорить. Мы были едины и в службе, и в преодолении трудностей, а он все равно не свой, начальник, да и авторитет в наших глазах потерявший. Вот тогда я и вспомнил, что высовываться с личной инициативой предосудительно и наказуемо.