Константин Комаров – Жизня. Рассказы о минувших летах (страница 33)

Непосредственным моим начальником был пом. начштаба. Сначала это был майор Сидоренко, потом капитан Каршин. Вероятно как специалисты-топографы они оказались неважнецкими и поэтому их переместили на канцелярскую работу. Ни тот, ни другой меня не притесняли и ценили как надежного и исполнительного помощника. Обоим им было свойственно преувеличенное чувство ответственности за сохранность бумажной корреспонденции. Каждая бумажка регистрировалась под номером по книгам «Входящие», «Исходящие» и подшивалась в соответствующие дела. Периодически и не периодически устраивались проверки и сверки целости этих бумаг, часто до глубокой ночи. Не дай бог, пропадет какая-нибудь. До сих пор помню приказ Министра под грифом «Секретно»: «Разрешить офицерскому составу ношение галош черного цвета». Полуночные бдения позволяли мне не соблюдать в полной мере казарменный режим по подъему и отбою, и я разрешал себе продолжать «спать» под зычные команды старшин и сержантов, суетно выводящих роту на физзарядку.

Постоянно заходил в секретную часть начальник штаба подполковник Трифонов. Он не был кадровым военным. Как специалист он получил образование в гражданском Институте геодезии и картографии и отличался некоторым демократизмом в обращении с налетом интеллигентской культуры. Меня он никогда не называл «товарищ сержант или сержант». Как правило: «Ну, Косточка, что мы с тобой тут будем делать?» Командир отряда подполковник Ковеза был строг, иногда горяч, и его все боялись, и я тоже. Но я вскоре уловил одну его слабость. В командировочном предписании или отпускном билете проставлять сроки «от» и «до» — его прерогатива. Но он потребовал, чтобы я намечал эти сроки карандашом. Я сообразил, как можно потрафить нашему брату-солдату. В те суровые времена ни о каких отпусках и речи быть не могло, но солдат иногда отпускали по домашним обстоятельствам, в основном по заверенной телеграмме о смерти кого-нибудь из родителей. Отпуск — 10 суток без дороги. Сквозным маршрутом от Владивостока и Хабаровска до Москвы шли только скорые поезда, а солдату полагался документ на проезд пассажирским поездом. И это с пересадками: Хабаровск — Чита, Чита — Иркутск и т.д. Я стал изощряться и насчитывать 10 суток отпуска с учетом всех возможных пересадок, в то время как друзья безусловно скидывались на доплату проезда товарища скорым поездом. В случае чего я мог доказывать свой расчет на пальцах, но никогда мои пометки карандашом не вызвали подозрений у начальства. Солдаты это понимали, и в роте я пользовался уважением. Вспоминается смех нашего ротного писаря Вани Поправкина. От него зависела постановка на пищевое довольствие солдат. Рядовой Уткин прибыл из командировки: «Поправкин, поставь меня на удовольствие».

Зам. начштаба майор Мазин (по должности инженер штаба) со мной соприкасался только по некоторым бумажным делам. Я должен был следить за подготовкой отчетных документов топографов. Каждый топограф писал топографическое описание своего квадрата съемки. Начальник отделения в свою очередь писал географическое описание местности, снятой его отделением топографов. Кроме топографической характеристики оно включало сведения географические, экономические, этнографические. Однажды недовольный стилем описания майор Мазин вызывает начальника отделения подполковника Пелевина, работавшего в 1946 г. на Чукотке:

— Пелевин, что ты так пишешь, ты бы хоть как-то разнообразил свой текст.

— А как я тебе буду его разнообразить? Что это тебе роман что ли?

— Ну, вот ты все пишешь: чукчи, чукчи, чукчи.

— А кто же они?

— Ну, написал бы для разнообразия хотя бы люди.

— Да какие они, хрен, люди?

— Пелевин! Как тебе не стыдно.

— Да ты хоть видел их? Ты бы посмотрел. Какие же это люди!

Наш ротный в очередной раз решил принять меры для поднятия в роте «дисцаплины». Для этого он заставил взводных являться по очереди на подъем, чтобы никто не мог увильнуть от физзарядки. Взводными командирами были назначены только что окончившие училище молоденькие лейтенанты, по-настоящему солдатской службы еще не вкусившие. Первым оказался командир взвода, к которому я был приписан. Среди суеты выбегающей на зарядку толпы он усматривает лежащую фигуру разгильдяя, проигнорировавшего строгую команду «Подъем!» К дневальному:

— Это кто там еще порядок нарушает!?

— Тише, товарищ лейтенант. Это сержант Комаров спит.

— Ну, и что сержант Комаров! Поднять немедленно!

Дневальный подходит:

— Товарищ сержант! Ругается!

— Ладно.

С видимой ленцой одеваюсь. Подскакивает:

— Неделя не увольнения!

— Слушаюсь!

А тут — суббота. Назначенный по графику дежурным по отряду в воскресенье капитан Житанский заручился у нач. санчасти майора Страшинского справкой и сказался больным. Кому охота в выходной париться на дежурстве? Подполковник Трифонов:

— Ну, кого же мы с тобой, Косточка, назначим на дежурство?

— А вот этот давно не был.

— Правильно, пиши его.

Взводный прибежал ругаться.

— Извините! При чем тут я? Видите подписи под приказом? Командир отряда, начальник штаба.

По уставу дежурный проверяет строй увольняемых. Правильно ли и по форме одеты, чисты ли подворотнички и т.п.

— А ты, Комаров, что же не идешь в увольнение?

— У меня не увольнение.

— Ну, это можно бы и отменить.

— Приказ не отменяется.

К слову, увольнительные записки с печатью ротный получал у меня под расписку. А в назидание в следующий раз я определил своего взводного начальником патруля по гарнизону «по графику», правда, с воскресенья на понедельник. Но и тогда не простил. По графику он у меня опять оказался дежурным по отряду в воскресенье. Пусть знает, что есть служба и как без дела будить сержанта Комарова. По Салтыкову-Щедрину: «Дураков учить надо, уж ежели дураков да не учить, то что тогда и будет». Ведь сам же должен был знать, что дурак, солдатской лямки еще мало тянул и как следует еще не служил. А тут — служба!

Однажды на 1 мая в роту пришел сам командир.

— А ты, Комаров, что же не пошел в увольнение?

— Вы моего друга дежурить по роте оставили. А мы в увольнение ходим только вместе. Вот если после смены отпустите — пойдем.

— Отпущу, отпущу.

Пока прошла смена, пока что — мы уже никуда не попали, но напились. Вернулись без опоздания. Отбой был, рота спит. Сразу у входа в переднем отсеке казармы Филимонов и Гимаев моют пол под присмотром старшины. Старшина новый, изо всех сил пыжится показать свою власть, и нами еще не приручен. Пьяный Володька взрывается:

— Моих дневальных заставили полы мыть! Они у меня так службу несли! Их наградить надо!

Старшина орет:

— Крупенков! Замолчи!

Солдаты уговаривают:

— Товарищ сержант! Да мы вымоем, чепуха. Идите лучше спать.

Я рядом, тяну его за рукав, но куда там.

— Моих дневальных превращают в половые тряпки! Не позволю!

Старшина:

— Замолчи! Посажу! (Сержанта посадить на губу он может только властью командира роты.)

Входит ротный проверить «дисцаплину» ради праздничного дня:

— Ня надо, старшина, ня надо! Посадите его лучше в мою канцелярию, пусть он там проспится.

В канцелярии стол, скамейка и табурет. Володя улегся на стол, покрытый солдатской простынкой. Ему сделалось дурно, и его натура облегчилась от остатков употребленного в увольнении угощения. Утром по команде «Подъем!» он вместе со всеми выбежал на физзарядку, прикрыв простыней следы своего недержания. После завтрака ротный, пришедший для проверки порядка на подъеме, приглашает:

— Саржантский состав! Заходите ко мне в канцелярию на совещание.

В канцелярии все вымыто и выскоблено.

— Ну, счастье твое, Крупенков. Хуже тебя нарушитель нашелся.

Оказывается, он засек рядового Шведько, который пытался увильнуть от физзарядки, укрывшись шинелями, и заставил его подтирать Володькину блевотину.

Наш ротный любил блюсти дисциплину и кроме дежурных взводных нередко собственной персоной приходил наблюдать порядок на подъеме и отбое или затевал самолично провести политинформацию. По расписанию во вторник и пятницу полагалось по два часа политзанятий, в остальные дни — политинформация по полчаса. Ротный требовал сгонять на свою политинформацию всех, кого только можно.

— Что вы тут мне собрали? Вы соберите всех без исключения. Мне масштаб нужен.

В какой-то праздничный день благодушный ротный вещает нам заметно коснеющим языком:

— Вот вы все ее пьете, а вам же нельзя ее пить. А почему? Потому что вы в нее не втянуты. Вот я — мне можно! Потому что я в нее втянутый. Я вот сейчас 100 грамм выпил и еще политинформацию вам читаю. А вы не можете. Вот Шведько (солдат плечистый, ростом под 185 см), разве он может? Он же 100 грамм выпьет и сразу сопьется.

Передаю смысл, а бред этот растянулся на целых 30 минут. Мы с Володькой сидели за печкой, и можно было по-тихому смеяться.

В 1948 г. отряд получил задание на топографические съемки в Тувинской автономной республике. До Абакана отряд добрался железнодорожным эшелоном, а далее через Саянский хребет на собственных автомашинах. Штаб отряда обосновался за г. Кызылом, немного выше по р. Малый Енисей. Город расположен у слияния Енисея Большого (Бий-Хем) и Малого (Ка-Хем), откуда, собственно, и начинается сам Енисей. Рядовой состав размещался в больших палатках при двух деревянных строениях под службы штаба и офицерские квартиры. Вокруг сухая степь, к северу слабохолмистая, и горы на горизонте, встречаются обо, кучи камней с развешанными цветными тряпицами на дреколье. Жара. Енисей рядом, вода здесь холодная, но мы купаемся. Во время увольнения в город посетил местный музей. Нечто похожее я уже видел в музее г. Абакана, где отряд после высадки из вагонов эшелона готовился форсировать Саянский хребет на пути в Кызыл. Выставленные там диковинные древности были очень интересны, но, конечно, я не мог понимать их истинного значения, и рассказать было некому. По выставленным там предметам одежды я заметил влияние Китая.