Константин Комаров – Жизня. Рассказы о минувших летах (страница 17)
Делу время, но надо было и учебу продолжать. Начало учебного года было отложено до октября — уборка. А учиться надо было устраиваться в Архаре, за 70 км от дома. Только там была 10-летка, даже две: поселковая и железнодорожная. Никакого интерната там не было. Для моего устройства нужно было подыскать частную квартиру, угол. Первой моей хозяйкой была молодая женщина с сыном, учеником 2-го класса. Проводив призванного в армию мужа, бывшего районным начфином, она успела «залететь», как я понял из нескромных разговоров с заходившими к ней подругами. Я ютился на полу у порога, но не унывал. Мать вскоре заметила мое незавидное положение и приняла энергичные меры по поиску более подходящего места. Место нашлось неподалеку. Хозяин из чугуевских хохлов по фамилии Заяц работал кузнецом на электростанции и был несколько мрачноватым, но вполне добродушным человеком. Хозяйка же, Зайчиха, была женщиной добрейшей души, и я вскоре был принят почти как дома. У них был сын года на четыре моложе меня, и у нас установились дружеские отношения. Кормился я довольно, вместе с хозяевами из одного котла, а продукты на мой счет доставлялись из деревни в договорном количестве. Мать назначили председателем сельсовета, и в качестве советского служащего ей полагалась хлебная карточка, и я отоваривал эту карточку в Архаре, выстаивая в очередях.
Учиться в 8 классе меня определили в железнодорожную школу. Она помещалась в новом, специально построенном двухэтажном здании и отличалась от поселковой также лучшим подбором учителей. Как раз в этом же году сюда были присланы три молодые учительницы. Отлично образованные, они явно внесли свежую струю в жизнь школы. К сожалению, по имени помню только учительницу истории Валентину Ивановну Трунову. Она много способствовала моему увлечению историей. По ее заданию я готовил доклады по некоторым темам. Хорошо помню, что для одного из докладов в районной библиотеке оказались и Тарле «Наполеон», и Клаузевиц «1812 год», которые я попытался освоить в меру своих способностей. Очень хорошо преподавала свой предмет учительница английского языка. И я много обязан ей тем, что и через 20 лет, будучи студентом МГУ, что-то еще мог лепетать по-английски. Но, пожалуй, самой яркой была преподавательница русского языка и литературы, прибывшая из Ленинграда. Живая и непосредственная в обращении, она втягивала нас в различные театральные действа и постановки. К сожалению, на следующий год ее забрали от нас в Хабаровск, в краевое управление по образованию.
Математику преподавали директор школы и его жена в логически строгом и, можно сказать, прозрачном стиле. Прежде такой ясности в усвоении предмета я не ощущал, но тут у меня возникло некоторое взаимонепонимание с преподавательницей. Она непременно требовала отвечать правила строго по учебнику, слово в слово. Для меня это было бы совсем не трудно, но я считал это зубрежкой и упрямо всегда излагал правила своими словами и неизменно получал заниженную оценку. А тут еще таблицы логарифмов пошли. Табельными для школы были четырехзначные таблицы Брадиса. У меня же откуда-то взялся томик с пятизначными таблицами (не помню автора). Мне казалось — какая разница? Но она требовала: Брадис, и никаких гвоздей! А я упрямо продолжал пользоваться пятизначными и тоже ценой снижения балла. Помню, на заключительной контрольной по математике по окончании 9-го класса отводилось три часа. Менее чем за час я решил оба варианта задач, написал полные решения (листы бумаги для черновиков тогда не нумеровались), пустил их по рядам — этого все от меня ждали, и оформил в нормальном виде свою работу. Увидела:
— Ну. Комаров наверно уже решил.
— Да.
— Можешь идти.
Все остальные пыхтели до конца. Но «отлично» за год все равно мне не поставила, и я впервые после 5-го класса не получил похвальную грамоту. Таковую получила одна старательная девочка, хотя я и теперь знаю, что в этом деле «супротив меня она была все равно, что плотник супротив столяра».
В занятиях по литературе кроме школьного курса я испытал сильное увлечение Лермонтовым. А по школьному курсу запомнились горячие споры по «Поднятой целине» Шолохова. Главное: троцкист был Нагульнов или не троцкист? Он же выступал против самого Сталина! Мы не понимали. Великий художник Шолохов изобразил романтика, мечтателя, всей силою души ожидающего мировую революцию. А со Сталиным он не мог согласиться за то, что тот несправедливо обозвал его «декретным чиновником» и особенно обидным званием — «АВТОРОМ этих искривлений». Это я, пламенный революционер Макар Нагульнов — АВТОР? Чем-то это перекликается с эпизодом из первой ссылки Лермонтова. Комендант Мартынов укорял поэта, прибывшего откланяться по отбытии на Кавказ: «Что это вы вздумали писать стихи? Ваше ли дело писать стихи! Для этого есть поэты, АВТОРЫ, писатели, а вы такой же благородный человек, как и я».
Отношения со сверстниками в школе у меня сразу установились дружеские, и я на равных участвовал во всех ребячьих предприятиях и проделках. В некоторых случаях меня предостерегали: «Сюда ты не лезь!» Я действительно был не настолько боек и умел, чтобы наравне с друзьями влипнуть во что-нибудь на грани фола. Особенно дружен я был с Мишей Пикуло. В местном Осоавиахиме он мог взять две малокалиберные винтовки с патронами, с которыми мы ходили на охоту Выше по реке Архаре, на большом поле колхоза с. Аркадьевки осталось несжатым поле овса. Туда прилетали стаи тетеревов, буквально сотни, и мы их постреливали. Но подобраться к ним было трудно. Они садились на середине ровного поля, а наша винтовка била не дальше 50 м. По первому времени негромкие хлопки малокалиберки не очень пугали птиц, и можно было выстрелить до трех раз, но вскоре от первого же выстрела они стали взлетать с места. Но без добычи мы не возвращались. Миша был на год старше и уже в начале зимы 1943 г. был призван в армию.
Раза два за учебный сезон можно было побывать дома в своей деревне. Путь в Архару на подводах через Иннокентьевку редко удавалось преодолеть за один день. Ночевали в пути, не доезжая до Архары километров за 20. Зимой на санях ехали по прямому зимнику, проложенному еще до революции. Расстояние по зимнику считалось равным 45 км. Лесной участок дороги переходил в ровную болотистую низину шириной не менее 12 км и неоглядной ширью в обе стороны. Теперь здесь Хинганский заповедник для охраны гнездовий японских журавлей и аистов. За низиной начинался подъем на протяженное вдоль нее возвышение Хребтик. Километров за 10 до Архары в лесной деревеньке Антоновке всегда останавливались у деда Бабичука. Здесь обычно угощались свежесваренной горячей картошкой, пили чай с медом и салом, отогревались. Не раз пришлось мне пройти этой дорогой и пешком в одиночку, в том числе и зимой. Однажды именно в зимнее время по пути от Антоновки на подходе к Хребтику я заметил, что за мною следует волк. Не скажу, чтобы сильно, но я насторожился. Достал свой перочинный ножичек, разложил оба лезвия — посмотрим! На спуске с Хребтика в долину волк отстал. Дальневосточные волки помельче среднерусских и не такие агрессивные, дичи хватает.
Однажды я оказался в ситуации, близкой к критической. В солдатской шинели и кирзовых сапогах я пустился в путь на ночь глядя. Солнце садилось, когда я начал спускаться с Хребтика в долину. «Стужа злее на ночь», но долину я преодолел благополучно. Уже на последнем лесном участке пути я заметил — устаю и уже не согреваюсь движением. Даже бег меня не согревает, заметно мерзну. Наконец, дома не могу открыть негнущимися руками забухшую дверь. Услышав мою возню, мать пинком распахивает ее. Смотрит с недоумением. Солдат. Да много тут их всяких ходит! А я «мама» сказать не могу. Потом — ой! Вместе с отцом срочно стащили с меня сапоги с примерзшими портянками и стали оттирать уже побелевшие ступни ног. Думаю, через полчаса дело кончилось бы серьезным обморожением.
В 1943 г. к началу нового учебного года наш 10 класс стал практически девичьим. Нас, 17-летних парней оставалось только трое: Сережа Сегренев, Гриша Маричевский и я (мне 17 лет исполнялось 20 ноября). Обстановка была тревожной, и мы не столько думали об учебе, сколько о войне и фронте. И фронт не замедлил призвать нас в свои ряды. К 20 ноября мы все трое и Витя Сазонов из 9-го класса получили повестки явиться в военкомат, «с вещами на парад». В военкомате собралась команда человек в 40. Получился перебор, один лишний. Вызвали Витю Сазонова и предложили остаться — у него оставалась мать с несколькими малолетними детьми. Витя отказался. Вызвали меня — ты хорошо учишься, вот и учись. Отказался. На фронт! И в тот же день уже темной ночью нас поездом доставили на ст. Шимановская в запасной полк. В полку на нас, новоприбывших, набросилась неорганизованная группа солдат-старожилов в надежде разживиться у нас какими-нибудь продуктами. У меня в запасе было три или четыре хлебца домашней выпечки, и я тут же раздал их «нуждающимся», немедленно сам оказавшись таким же. Тогда вся тыловая армия питалась по 3-й полуголодной норме, разбавленной неизбежным воровством, не известно на каком этапе прохождения пайка до солдата.