Константин Комаров – Жизня. Рассказы о минувших летах (страница 16)

Но это была уже война. О войне я узнал, вернувшись утром с большим уловом, еле донес. Дома меня встретила заплаканная мать с Витей — ВОЙНА! Наивный до идиотизма я хорохорился: «Ну, мы им теперь дадим! Да и рабочий класс будет за нас!» В чем-то похожей была реакция Толи. Он рассказывал, как их, комсомольцев, собрали при школе в г. Ряжске, чтобы отправить на границу строить укрепления. Молодые патриоты были полны энтузиазма немедленно, сейчас построить такие укрепления, что никакой враг не пройдет. Ни до какой границы они не добрались. Враг уже давно миновал Минск и рвался к двинско-днепровскому рубежу. Колонна добровольцев какое-то время еще продвигалась пешим порядком к неизвестной передовой. Однажды они наблюдали, как группа немецких истребителей гонялась за нашим одиночным и сбила его. Летчик выбросился с парашютом, и ребята побежали к месту его приземления, но не добежав услышали выстрел. Видимо, летчик неверно оценил обстановку и застрелился из опасения попасть в плен. Наконец, на толпу подростков (Толе шел 17-й год) обратило внимание какое-то войсковое командование. Их построили и отобрали некоторое количество более рослых и физически крепких. Остальным приказали уходить отсюда как можно скорее и дальше. «Отступление» новоявленной дружины происходило стихийно. Теперь я думаю, что каким-то чудом они не попали в один из тех котлов, которые немцы так успешно устраивали в этот период войны. Вдвоем со своим другом из соседней деревни Осиновки (к сожалению, не знаю его имени) они оказались в Дорогобуже. На забитой составами станции выгружался воинский эшелон. Оголодавшие ребята подошли попросить какой-нибудь еды. Молодой лейтенантик высокомерно ответил:

— Чего вы тут побираетесь? Вот Горький по Руси ходил и нигде не просил!

— Не просил? Значит воровал!

(Между прочим, один случай такого воровства описан в его рассказе «Проходимец».) Но тут подошел военный постарше и резко осадил «моралиста»: «Дурак ты! Не видишь — у ребят в чем душа?» Хлебом ребят он снабдил и приказал: «Уходите отсюда подальше от станции и от самого города немедленно. Видите, вся станция переполнена составами с людьми и техникой. С минуты на минуту сюда должны налететь немецкие бомбардировщики». Толя говорил: «Далеко отойти мы не успели, а над станцией уже кружили пикировщики, и вся станционная территория пылала в огне бомбового удара». Дальнейшее путешествие беглецов к дому на поездах различного назначения описано и в литературе о войне, и представлено в кино. Свой родной Ряжск они чуть не проспали в каком-то товарном вагоне. Выглянули:

— Да это же наш Ряжск!

— Да вроде нет, что ты.

— Да Ряжск! Соскакиваем!

Хорошо еще все это происходило летом. По-настоящему Толя был призван в армию уже в 1942 г. в возрасте 18 лет.

Война сразу и на все наложила свою лапу. Вместо спичек появились кресала. Трудяга ударял кресалом о кремень с приговором: «Сталин, Сталин. Дай огня!» Курящие страдали без махорки — в тех местах на востоке не сажали табак, как это было принято в западных областях. Но уже в 1942 г. откуда-то появился посадочный материал, и к осени у нас этого добра было вволю. Резко проявилась недостача в разного рода одежде и обуви. Что-то выменивалось на продукты. Но у кого в наших краях можно было найти что-то на обмен? Я помню только одни туфли, выменянные у солдата из соседней воинской части. Вместо рубах летом с успехом носились рубашки от солдатского нижнего белья. Верхней одеждой для всех нас служил ватник, телогрейка — наследие Первой мировой войны. Оно хоть и ватник, но морозец под 40° и ниже заметно пощипывал спину при малейшем застое. Шарфов не полагалось. По какой-то оказии мать как передового председателя сельсовета премировали разрешением купить женское пальто и шапку-ушанку. Пальтецо с небольшим воротничком для зимней поездки в район было хлипковато, но под тулупом годилось, а шапка досталась мне.

По соседству между Скобельцино и Украинкой располагалась воинская часть — отдельный пулеметно-артиллерийский батальон и саперный батальон. Первый предназначался для обороны участка при впадении р. Буреи в р. Амур, второй строил укрепления и казармы для первого. Были построены три солидных ДОТа с пушечно-пулеметным вооружением и автономным дизельным электрогенератором, капитальная постройка с казармой, столовой и клубом, две срубных постройки на два подъезда для начсостава и несколько казарменных строений, больше похожих на времянки, обмазанные чуть ли не глиной. После в окрестностях, в том числе вокруг Украинки, понатыкали порядочное количество пулеметных точек из железобетонных блоков, по качеству довольно невзрачных. Впоследствии все они постепенно и как-то незаметно были частично разобраны и заброшены. На месте военного городка обосновался поселок Северный, куда переместился колхозный или муниципальный центр из Украинки. «Вновь я посетил тот уголок земли» в 2000 г. Украинка имела все признаки вымирающей деревни, но Северный еще теплился.

С этой воинской частью и нашим колхозом существовала некоторая связь. Приезжала группа солдатской самодеятельности с постановками разных интермедий, на наш взгляд, очень не плохих. Непостижимым образом на службе здесь оказались наши деревенские — Ванька Пимкин и Колька Бобров Ухач. Колька был связистом, и они во главе со своим взводным иногда выходили «на линию» для проверки связи, вероятно, мнимую. Важно было хотя бы на время вырваться из казармы и подкормиться в это голодное время. На ночлег они всегда останавливались у нас. Ваньку постоянно отпускали в уборочную работать в колхозе комбайнером. Пожилой солдат отпускался учить мою мать ухаживать за пчелами. Ей пришлось принять под опеку осиротевшую пасеку. После войны под ее присмотром у дома было поставлено два улья, дававших до 80-90 кг меда на улей. С маршевыми командами на войну убывали кадровые солдаты. На замену прибывало неполноценное пополнение, в основном из азербайджанцев, плохо или совсем не говоривших по-русски. Особенно тяжело пришлось им в зиму 1942 г. Непривычные к холоду дальневосточных морозов они мерзли, как мухи. В этот год солдат обули в массивные английские ботинки с толстой подошвой и железными подковками — Черчилль выполнял свое обещание о поставках 2-3 млн пар ботинок для нашей армии. Никаких валенок не полагалось.

В феврале 1942 г. был призван отец, и я провожал его в Архаре на поезд. Он попал в дивизию, которая вновь формировалась где-то под Благовещенском. Там они получали ускоренную военную подготовку. Личный состав тоже был укомплектован наполовину азербайджанцами. В большинстве они не понимали русского языка или спекулировали на этом. Их прикрепляли каждого к русскому солдату и, как говорил отец, иногда приходилось учить кулаком. А на фронте обстановка складывалась критическая — немецкая армия неудержимо рвалась на Сталинград и Кавказ. В начале августа дивизия сходу была брошена в бой с форсированием Дона в направлении г. Серафимович. Как я понял из рассказов отца, дивизия вводилась в сражение разрозненно по мере подхода частей к фронту. В конце концов, изолированная группа бойцов была остановлена огнем из стрелкового оружия и закрепилась под склоном коренного берега перед окраинными домами города с садами и огородами. Никакой связи с другими подразделениями хотя бы в пределах видимости группа не имела. Тут к ним от реки на изволок приближается солдат, знакомый отцу как бывший конюх в архаринском райвоенкомате. В нижнем белье (верхнее обмундирование потеряно при форсировании реки «на подручных средствах») он волочит винтовку за ремень прикладом по земле и ругается:

— Мы их! Сейчас!

— Не ходи туда! Там стреляют! Иди к нам!

— Да ну! Мы их! ... И сел от пули в живот: «Ой! Ой!»

Отец:

— Ну что ж ты, твою мать! Тебе же было сказано — не ходи туда!

Откуда-то к их группе пришел незнакомый лейтенант и заявил, что сейчас начнется штурм. Будьте наготове. Затем, по какому-то признаку определив время, без всякой подготовки приказывает: «В атаку! Вперед!» Группа рванулась и тут же залегла под сосредоточенным огнем. Вскоре начался минометный обстрел. Крупный осколок разворотил отцу ступню правой ноги и застрял в ней вместе с кусками подошвы и портянки. Эвакуация, госпитали, и очутился он под Казанью в военном хозяйстве (вроде совхоза) охранником на пару с таким же казахом без одной руки. И продержали их там до 1946 г., хотя по всем статьям должны были бы отпустить по домам сразу после излечения по-чистой. На фронте отец продержался чуть больше месяца и потом хорохорился:

— Если бы нам хоть чуток подсобили, мы бы тогда город взяли.

— Да брось ты, отец! Немец был еще в полной силе, и вами просто затыкали дыры во фронте и бросали в бой не сомкнутым кулаком, а растопыренными пальцами.

Справедливости ради стоит сказать, что город Серафимович тогда был отвоеван со значительным плацдармом, сыгравшим важную роль в наступательных боях на Дону зимой 1942-1943 гг.

В 1943 г. я работал прицепщиком на обычных плугах при тракторе СТЗ-НАТИ. В прицеп входило два плуга, 4-х и 3-х лемешные. При пахоте по чистому жнивью можно было сидеть рядом с трактористом и веревкой дергать рычаги для подъема или опускания лемехов в конце и начале загона. Чаще приходилось пахать по рассеянной комбайном неубранной соломе. Солома постоянно забивалась между плужными корпусами. Приходилось, угнездившись сверху на плужной раме, успевать проталкивать колом соломенные заторы. На одном бы плуге ничего, а их было два. Приходилось то и дело перебегать с одного на другой и обратно. Потом как-то меня перевели в учетчики. Нужно было с саженью обойти четыре трактора и замерить в гектарах их работу за день. Ну, это легко, геометрию я знал. Между делом приходилось отвозить зерно от комбайнов. Это сейчас к комбайну подъезжает машина и в нее из бункера пересыпается зерно. Тогда сбоку комбайна был устроен полок, на нем стояла девка, наполняла мешки, завязывала и составляла их на полок. Подъезжала подвода, мешки перегружались на телегу и отвозились на зерновой двор. Я наловчился без чрезмерного усилия брать мешок на живот и относить на телегу. Ночью мы ватагой направлялись на бахчу. Там на целине созревали великолепные арбузы, и мы объедались ими.