Константин Ходин – Гнилое яблоко: История одной экспансии (страница 9)

Что нас не убивает, делает нас сильнее (и опаснее для космоса)

Каждая победа над «лекарством» планеты делала нас не просто сильнее. Она делала нас опаснее для самого субстрата.

Подумай вот о чём. Обычная плесень на яблоке не может покинуть его пределы, потому что она не выживет в вакууме, в радиации, в холоде космоса. Но мы, переболев всеми болезнями Земли, пережив ледники и засухи, научились одному важнейшему навыку. Мы научились создавать изолированные, контролируемые среды.

Скафандр космонавта — это прямой потомок противочумного костюма средневекового врача. Система жизнеобеспечения на МКС — это усовершенствованная версия карантинного бокса. Вакцины, которые мы берём с собой в космос, — это наш щит от внеземных микробов (если они там есть) и от земных, которые могут мутировать в невесомости.

Иммунная система Земли, сама того не желая, натренировала нас для космической экспансии. Она пыталась нас убить холодом — мы научились утепляться и разводить огонь. Она пыталась нас убить жарой и засухой — мы научились строить водопроводы и кондиционеры. Она пыталась нас убить вакуумом высокогорий — мы изобрели кислородные баллоны. Она пыталась нас убить радиацией — мы изобрели защитные экраны. Она пыталась нас убить вирусами — мы изобрели вакцины и антибиотики.

Каждая атака субстрата была уроком выживания в агрессивной среде. А что такое космос, как не самая агрессивная среда из всех возможных? Вакуум, радиация, экстремальные температуры, отсутствие пищи и воды. Всё это мы уже проходили в миниатюре здесь, на Земле.

Сейчас мы стоим на пороге нового этапа. Мы переболели почти всеми «детскими болезнями» планеты. Мы выработали коллективный иммунитет ко многим угрозам. Наш мицелий стал настолько плотным и разветвлённым, что локальные катастрофы (землетрясения, ураганы, даже пандемии) больше не могут уничтожить его целиком. Мы стали хронической инфекцией, с которой организм Земли уже не в силах справиться самостоятельно.

Единственное, что может нас остановить сейчас, — это полное истощение субстрата. То самое окончательное сгнивание яблока, о котором мы говорили. Или наша собственная глупость (например, ядерная война). Но даже ядерная зима, скорее всего, не убьёт всех. Где-нибудь в бункере, на подводной лодке или в глухой тайге останутся «споры», которые переждут катастрофу и начнут всё сначала.

Земля сопротивлялась нам миллионы лет. Она бросала против нас свои лучшие войска: саблезубых тигров, ледники, вулканы, вирусы. Мы перемололи их всех. Мы адаптировались. Мы стали сильнее.

И теперь мы смотрим вверх. Туда, где нет иммунной системы. Где холодные, мёртвые камни планет ждут, когда их коснётся первая гифа. Где нас не встретят ни чума, ни хищники, ни засуха. Только абсолютная, стерильная пустота.

Стратегия ризоморфы уже проложена здесь, на Земле. Стратегия выживания в агрессивной среде отработана на иммунных атаках планеты. Осталось только одно — совершить тот самый Великий Прыжок, ради которого всё и затевалось. О том, как плесень наращивает свою биомассу перед решающим броском, мы поговорим в следующей главе.

Зона роста

Небольшое, но важное пояснение к прошлой главе

В предыдущей главе я рассказывал о саблезубых тиграх, ледниковых периодах, вулканах и вирусах как об «иммунной системе» планеты, которая борется с нами, плесенью. Это, конечно, метафора. Прекрасная, наглядная, но всё же метафора.

Земля — не живое существо с сознанием и волей. Она не «хочет» нас убить, не «злится» на нас и не «радуется», когда мы страдаем. У неё нет ни нервной системы, ни замысла. Есть просто совокупность физических, химических и биологических условий, которые складываются определённым образом. И в этих условиях любой живой организм — не только человек, но и амёба, и пальма, и тигр, и вирус — вынужден бороться за существование.

Хищники едят травоядных не потому, что планета приказала им регулировать численность. Они едят, потому что голодны. Ледниковый период наступает не для того, чтобы закалить человечество, а из-за сложных астрономических циклов и колебаний состава атмосферы. Вирусы размножаются в наших клетках не из злого умысла, а потому что так устроен их репликативный цикл.

Но результат от этого не меняется. Жизнь на Земле — это бесконечная череда испытаний. Каждое поколение любого вида просеивается через сито естественного отбора. Кто не смог приспособиться — исчезает. Кто нашёл способ выжить — передаёт свои гены дальше. И так миллиарды лет.

Мы, люди, оказались в этой гонке самыми изобретательными и самыми безжалостными. Мы не просто приспособились к условиям. Мы начали менять сами условия. И ключевой момент, когда наша плесень перешла от пассивного потребления к активному преобразованию среды, наступил примерно двенадцать тысяч лет назад. В истории человечества это называют неолитической революцией. Мы же назовём это зоной роста.

Чашка Петри на подоконнике

Представь себе лабораторию микробиолога. На столе стоит штатив с пробирками, микроскоп, а в углу — стопка стеклянных плоских тарелочек с крышками. Это чашки Петри. Внутри каждой — тонкий слой полупрозрачного желе. Это агар-агар, питательная среда. Сваренная из водорослей, насыщенная сахарами, минералами, витаминами. Идеальное место для роста бактерий или грибов.

Лаборант берёт стерильную палочку, касается ею колонии плесени, а потом аккуратно, зигзагом, проводит по поверхности агара. Закрывает крышку, подписывает дату и ставит в термостат — тёплый шкаф с постоянной температурой.

Через пару дней на поверхности агара появляется то, что называется зона роста. Пушистые, бархатистые, разноцветные круги и разводы. Это плесень захватывает питательную среду. Но самое интересное происходит чуть позже. Когда колония разрастается, она начинает менять сам субстрат. Гриб выделяет ферменты, которые расщепляют агар, меняют его кислотность, создают вокруг колонии зону, благоприятную именно для этого вида и неблагоприятную для конкурентов. Плесень не просто ест то, что ей дали. Она переделывает среду под себя.

Примерно то же самое, только в масштабах целых континентов, проделало человечество, когда изобрело сельское хозяйство.

До зоны роста: жизнь бродячей споры

До неолита люди были бродячими спорами. Мы перемещались по планете вслед за стадами животных и сезонными урожаями диких растений. Где нашли съедобные коренья — там и остановились. Где прошло стадо антилоп — там и разбили лагерь. Мы были собирателями и охотниками, и это накладывало жёсткие ограничения на численность нашей плесени.

Дело в том, что дикая природа — очень скупая кормилица. На одном квадратном километре леса или степи может прокормиться лишь очень небольшое количество людей. Чтобы собрать достаточно орехов и ягод, нужно обходить огромные территории. Чтобы выследить и убить оленя, нужно потратить дни. Плотность населения охотников-собирателей редко превышала одного человека на десять квадратных километров. Это как если бы в огромной чашке Петри ползало всего несколько одиноких бактерий.

При такой низкой плотности плесень не могла создать ничего сложного. Да, у нас были язык, орудия, огонь. Но мы не могли построить города, библиотеки, обсерватории. Мы были слишком рассеяны и слишком заняты ежедневным поиском пропитания. Чтобы грибница начала бурно расти и формировать «плодовые тела», ей нужна концентрированная питательная среда. Ей нужен агар. И мы его создали.

Первый фермер: как плесень научилась готовить субстрат

Где-то в районе «Плодородного полумесяца» (территория современных Ирака, Сирии, Турции, Израиля) произошло событие, которое изменило судьбу планеты. Кто-то из наших предков заметил странную закономерность. Туда, где в прошлом году выбросили остатки съеденных зёрен дикой пшеницы, на следующий год снова пришли ростки. Причём их было больше, и колосья казались крупнее.

Это было наблюдение, достойное гениального микробиолога. Оно означало, что можно не ходить за едой, а заставить еду расти там, где удобно тебе.

Человек взял в руки мотыгу — первую «лабораторную палочку», которой он провёл по поверхности Земли, словно по агару. Он взрыхлил почву, убрал сорняки (ненужные, «дикие» организмы) и бросил в землю отборные семена. Он полил их водой из ближайшего ручья (создал искусственный «агар» с нужной влажностью). Он защитил всходы от животных (убрал конкурентов и вредителей). И через несколько месяцев он собрал урожай, в десятки раз превышающий то, что мог бы найти в дикой природе за то же время.

С точки зрения нашей метафоры, человек изобрёл ферментацию почвы. Мы начали перерабатывать огромные участки земной поверхности в специализированную «питательную среду» для ограниченного числа видов растений. Мы выбрали те растения, которые дают больше всего калорий на единицу площади: пшеницу, ячмень, рис, кукурузу, картофель. И мы начали их культивировать — то есть создавать им идеальные условия для роста.

Дикая пшеница — хрупкое растение с мелкими зёрнами, которые легко осыпаются при созревании. Культурная пшеница — результат тысячелетий селекции. Её колос не осыпается, зёрна крупные, полные крахмала, стебель прочный. Это уже не дикое растение. Это биотехнологический продукт, созданный человеком для собственных нужд. Так плесень в чашке Петри выделяет вещества, которые подавляют рост одних бактерий и стимулируют рост других, формируя удобное для себя окружение.