Константин Хайт – Угнетение (страница 4)

Просыпаюсь с какой-то сладко горящей мыслью о чем-то, что хочется уловить: сон, ускользая, легкими своими крылышками цепляет меня, желая утащить с собой, но я слишком тяжел, слишком неподъемен, бесформенен и глуп. От часов тянется зеркало прямо к моим внутренним глазам, оно заставляет меня смотреть на себя, познавать свое уродство, углубляться в него, и ничего не делать. Вечное прозябание, профукивание жизни, житие случаем, а не моментом. Мне трудно это оправдать. Подыскивая подходящие слова, я бы апеллировал к старости, которая уже гнездится в моем молодом теле: все старики, что ходят вокруг, заставляют меня думать о том, что и я таким стану. Моя лень коренится в обыденности, в затухающем мире, что меня окружает — вините его. Я вижу тлеющие угольки, мечтаю о взрывах, но мне слишком страшно подносить динамит. Мне хочется верить, что все случится и без него. Вините мое пропащее воспитание, мою среду, которая не располагает к творчеству, вините всех тех людей, которые хотят увидеть меня не тем, кто я есть, тех, кто имеет смутную идею, топор и полную моральную убежденность меня покромсать. А я буду винить себя…

Млекопитающие

В нашем изолирующемся, саморазрушающемся (самыми современными инструментами перемалывающем свои внутренние органы) обществе существует потребность доказывать, что то или иное животное обладает чувствами, может мыслить, испытывать боль, страдать. Я – корова, или коза, или свинья, или курица, или рыба, или осьминог, или кто угодно еще, кроме вас — ибо вы не знаете, что я чувствую, что я страдаю, что я испытываю боль. Мне нужно доказывать это вам. Я не такой, как эти животные, которых вы едите: я не такой благородный – мне нужно вам доказать, что я страдаю больше, чем вы, и серьезнее. И я докажу.

Безмыслие

В боли дисгармонии с собственным языком, в косноязычии гуляя по улицам умершего города, пытаясь его воскресить, я чувствую себя молекулой гелия в душной атмосфере завода, зажатой со всех сторон газами, людьми и обстоятельствами, которая хотела стать звездой. Обязательства крюками вытягивают из меня плоть, вытащили: сердце, где гнездилась любовь, где чувства наводнениями формировались и топили всё; мозг, с его суровым аналитизмом, со способностью разрушать сущее силой мысли; легкие, вздувающие меня то к небу за блаженством, то к аду за осознанием; кожу, глаза, откуда я мог лицезреть и трогать красоту; ноги и руки, дающие мне возможность двигаться и не тонуть; волосы, чьи волокна улавливали антеннами волны Вселенной. Я растащен на куски, а первоначальная пустота, оставшаяся, хоть и даёт гармонию своей немотой, хоть и приближает к нирване, без забот, тревог и мыслей, – но отдаляет меня от цели, к которой я хочу. Возможно, я и правда живу десятую жизнь — и в своем долгом пути уже настолько отрешился от забот и чувств, что то зловещее ничто, пробуждающееся во мне всё сильнее, есть закономерная реакция на тяготы длительного перерождения. Всё время хочется спать; а, уснув, боюсь просыпаться, ибо, проснувшись, всё начнётся сначала. Яркий мак, прорастающий периодически на внеземных обломках меня, очень быстро гаснет, меняет свой цвет и осыпается прахом. Будь я ребенком, моя почва была бы поплодороднее.

Одно из состояний

Я вкопан вертикально под землю, с нею соединен, слившись частицами, торчит лишь макушка. Песчинки стали частью меня, раздув и расширив горизонты моего существа.

Курсивом

«Тебе всего 17 лет, Рембо, так почему же ты пишешь о чувствах, любви, свободе и жизни? Разве ты её видел?