Константин Хайт – Эльдорадо Педро де Вальдеррамы (страница 3)

Педро вышел на улицу, где ветер с гор нёс запах дождя и пыли.

Золото или смерть. Других дорог не осталось.

Человек в камзоле

Створки входа распахнулись одним ударом, петли взвизгнули протяжно. Сквозняк ворвался внутрь, заставив пламя свечей затрепетать и отбросить дрожащие тени на закопчённые стены. Гомон оборвался мгновенно — словно невидимая рука задушила каждый голос разом.

Гонсало де Рохас переступил порог и прошествовал по таверне размеренной походкой человека, бесконечно уверенного в собственной непогрешимости. Невысокий, плотный, в чёрном камзоле с серебряными застёжками, накидка сдвинута на плечи. Каблуки отбивали ровный такт по плитам. Ладони опущены, клинок у пояса, глаза устремлены вперёд.

Он не смотрел по сторонам — двинулся в середину, и люди расступились без слов. Запах кожи и стали исходил от него, словно благовоние, перебивая винный чад.

Педро опустил кубок. Дерево глухо стукнуло о стол. Сосед втянул воздух сквозь зубы.

Рохас замер возле широкого стола, опёрся о дерево жилистой, без украшений, пятерней. Он неспешно оглядел зал. Тёмные зрачки прошлись по лицам — вояки, клерки, головорезы.

Никто не шевелился.

— Я собираю людей в экспедицию, — произнёс Рохас. Педро нравилась его речь: тихая, но отчётливая, каждое слово — как удар. — Три недели пути на восток. Через хребты Сьерра-Невада. В долину Эльдорадо.

Позади Педро кто-то присвистнул. Ещё один пробормотал ругательство. Рохас даже не моргнул, его пальцы его по-прежнему неподвижно лежали на столешнице.

— Даю слово: каждый выживший получит тысячу песо, — продолжил капитан. — Землю вернувшимся. Кто останется здесь — сдохнет в долгах к Рождеству.

Он не повысил голос. Но это было и не нужно. В углу потрескивал очаг, но даже этот еле слышный звук казался слишком громким в наступившем гробовом молчании.

Педро не сводил с него глаз. Рохас держался ровно, спина прямая, челюсть выдвинута. Не высокомерие — твёрдость. Педро знал таких людей. Они не убеждают. Они решают — и ждут, пока остальные догонят.

— Выступаем на третий день, — добавил Рохас. — Желающие — назовите имена писцу. Прочие — возвращайтесь к своей браге.

Он окинул помещение финальным взором, повернулся и зашагал к дверям. Поступь размеренная, неторопливая — этот человек убеждал одним своим видом. Одной манерой держаться.

Толпа ожила сразу. Голоса поднялись разом — вопросы, споры, восклицания. Кто-то уже толкался к столу, где сидел молодой писарь с бумагами. Другие переглядывались, качали головами, но не уходили.

Педро остался на месте. Руки лежали на столе, пальцы сплетены. Он смотрел на дверь, в которую ушёл Рохас. Внутри что-то сдвинулось — не надежда, не восторг, просто ясность.

Рядом кто-то толкнул его локтем.

— Ну что, идёшь? — спросил Диего Мальдонадо, опершись о стол. Он по своему обычаю усмехался, но глаза выдавали серьёзность. — Или будешь сидеть тут, пока кредитор не продаст твою шпагу?

Педро не ответил сразу. Он поднял взгляд, посмотрел на толпу у писаря. Молодые солдаты, старые ветераны, наёмники без дела. Все одинаковые — остатки войн, без земли, без золота, без будущего.

— Иду, — сказал он тихо.

Диего хлопнул его по плечу.

— Вот и славно. Снова на восток, старина. Может, на этот раз повезёт.

Педро встал, поправил ремень. Пальцы привычно скользнули по пряжке — старый жест, офицерский. Он шагнул к столу, где уже собралась очередь.

У края зала, в тени колонны, стоял Фрай Томас де Эскобедо. Худой, в тёмной рясе, руки сложены перед грудью. Он смотрел на толпу спокойно, без осуждения, но и без зависти. Губы падре шевелились беззвучно — молитва или благословение, неясно.

Педро поймал его взгляд. Священник склонил голову. Медленно, почти незаметно. Благословение без слов.

Педро поклонился в ответ и двинулся дальше.

Очередь продвигалась быстро. Писарь записывал имена торопливо, перо скрипело по бумаге. Педро дождался своей очереди, назвал имя. Писарь поднял голову, оценил его взглядом — изношенный сюртук, потёртые сапоги, прямая спина.

— Де Вальдеррама, — повторил писарь, выводя буквы. — Ветеран?

— Куско. Писарро, — коротко ответил Педро.

Писарь кивнул, не поднимая глаз.

— Записан.

Педро отошёл. Толпа гудела вокруг, но он её не слышал. Он смотрел на дверь, в которую ушёл Рохас, и думал о том, что капитан сказал правду. Не про золото — про долги.

Кто останется здесь, останется с ними навсегда.

Диего подошёл сбоку, уже тоже записанный.

— Ну что, теперь три дня готовиться, — сказал он. — Надо оружие проверить, сапоги починить. И долги закрыть, пока не поздно.

Педро усмехнулся сухо.

— Долги подождут. Или простят.

— Или продадут твой дом, — добавил Диего весело. — Но ты будешь далеко, так что какая разница?

Педро не ответил. Он развернулся и пошёл к выходу. Толпа расступалась. Фрай Томас всё ещё стоял у колонны со сложенными на груди руками.

Педро прошёл мимо, не останавливаясь.

Снаружи было тихо. Вечер опускался на Кито, тени удлинялись. Он остановился на пороге, вдохнул прохладный воздух. Поправил плащ, шагнул вперёд.

Горы на востоке темнели на фоне синего вечернего неба.

Карта и решение

Педро вышел из душного зала таверны во внутренний двор. Воздух здесь был прохладнее — камень стен ещё хранил ночную влагу, а над головой тянулись деревянные балки галереи. В углу двора, у низкого стола из грубых досок, стоял Гонсало де Рохас. Перед ним лежала карта — пергамент, растянутый углами под четырьмя камнями.

Капитан склонился над ней, водя пальцем по линиям рек.

Педро остановился в трёх шагах. Рохас не поднял головы.

— Капитан.

— Говори.

— Я иду с вами.

Рохас выпрямился. Взгляд его скользнул по лицу Педро, задержался на руках — узловатых, со шрамом поперёк правого запястья. Потом опустился на потёртый ремень, на котором висела шпага в простых ножнах.

Он явно не помнил ни самого Вальдерраму, ни вчерашнего разговора.

— Где служил?

— Куско. Под началом Писарро.

— Когда?

— Тридцать восьмой. Осада и взятие.

Рохас понимающе улыбнулся. Затем отвернулся к карте, провёл ладонью по краю пергамента, разглаживая складку.

— Много таких, как ты. Ветераны без земли. Ходят по Кито, кланяются кредиторам.

Педро не ответил. Рохас поднял глаза снова — на этот раз долго, оценивающе.

— Ты умеешь держать людей в строю?

— Умею.

— Не дрогнешь, если придётся убивать людей?

— Не дрогну.

Рохас выпрямился полностью и сложил руки на груди. Молчание затянулось — тяжёлое, словно капитан взвешивал не слова, а самого Педро.