Константин Гурьев – Тень императора (страница 9)

— И это «братство» — тоже?

— И это «братство» — тоже. Там ведь разные люди были, и романтики, и жулики, как в любом деле.

— А вы вели следствие по этому делу? — поинтересовался Корсаков.

Его все больше интересовал новый собеседник. Что-то в нем было подкупающее, как-то легко и открыто он общался, не прятался в норку, не ощетинивался.

— Ну, можно и так сказать, конечно, хотя к тому времени был я в НКВД меньше трех месяцев. Шла «ежовская чистка», и кадры требовались постоянно. Вот меня и включили в особую группу. Состояла она из пяти человек во главе со старым чекистом, который, как я потом стал понимать, видимо, и сам находился на подозрении. Наверное, поэтому и поставили его на такой участок, поэтому и придали ему необстрелянных юнцов. Всю работу планировал и распределял он, а каждый из нас, молодых сотрудников, получал от него конкретное задание. И потом — что хочешь делай, а задание выполни. Иначе сами понимаете. Вот так я и прикоснулся к делу «Единого трудового братства». Но подробностей этого дела я не знаю, поэтому вряд ли смогу оказать серьезную помощь.

— Но вы же сами сказали, что принимали участие в следствии по этому делу?

— В самом деле так сказал? Ну извините, если так. Сказать-то я хотел, что фактически с этого дела был снят на его, можно сказать, боковой отросток.

— Это как?

— Ну, расследуется дело, задействованы люди, и вдруг в ходе расследования выясняется, что обвиняемые еще что-то натворили. Может быть, еще более серьезное. Как быть? Прекратить прежнее следствие нельзя. Пропустить открывшиеся обстоятельства — тоже. И создается новая группа, которая и занимается этим, так сказать, побочным следствием, понимаете?

— Понимаю.

Обидно было терять такого собеседника, такой источник информации, но нить явно рвалась. И, уже готовясь к прощанию, Корсаков спросил:

— А что за ответвление было, не секрет?

Зеленин помолчал, будто взвешивая: «секрет — не секрет», потом ответил, тщательно подбирая слова:

— По нынешним временам, видимо, уже не секрет. По делу «Братства» проходил чекист с дореволюционным подпольным партстажем, лично знакомый с Дзержинским. Когда нас, новобранцев, водили по музею истории чекистов, этому человеку был посвящен стенд. Там и его портрет, и его маузер, и лично написанный рукой Дзержинского приказ по ВЧК об особых полномочиях этого человека. А через несколько недель после этой экскурсии сажают меня в допросную камеру и приводят ко мне на допрос этого человека. Я его сначала даже не узнал, так он был избит и изуродован!

— И в чем же его обвиняли?

— Подозревали. Не обвиняли, а подозревали. А доказательства того, что он виновен, и должен был получить я.

В разговоре наступила пауза. Корсаков понимал, что значило «получить доказательства», и ждал, что Зеленин станет как-то выкручиваться.

— Вы, наверное, ждете, что я сейчас начну юлить: дескать, не бил, не пытал, — будто прочитал старик мысли журналиста. — Не буду. Во-первых, потому что не бил. Для этого были другие люди. Но вызывать этих людей и давать им указания об интенсивности «обработки» должен был, конечно, я. Кроме того, человек этот вел себя поразительно стойко, и руководитель нашей группы пошел другим путем. Он подобрал показания тех, кто был менее упорен, и подтверждал все, что хотели выбивать из этого чекиста. Ну, и главное, в это-то преступление, о котором я и должен был его допрашивать, вообще-то мало верили. Я узнал, правда, значительно позже, что дело это считалось пустой забавой, что ли. И возникло оно исключительно для того, чтобы просто рассеять внимание подследственных, сбить их с толку, ослабить концентрацию. А так вообще-то дело, конечно, пустяковое. Хотя странно оно завершилось. Так в те времена дела не заканчивались.

— А чем же оно закончилось? — спросил Корсаков, от которого уже второй раз ускользала путеводная нить.

— А вот ничем и закончилось. Дело пропало. Всех, кто по этому делу проходил, признали виновными по другим делам, приговорили и расстреляли. А дело пропало. Пропало как-то… как бы это сказать… таинственно и необъяснимо. Но пропало бесследно. Правда, виновным объявили как раз руководителя нашей группы. Ну, раз уж он был на подозрении, значит, надо ему и обвинения предъявлять, верно? Вот среди прочих и это обвинение было. Но я знаю точно, что он в этом не виноват.

— Откуда знаете? Он сам вам говорил?

— Да вы что! Разве о таких вещах говорят? Да еще начальники подчиненным! Нет, он мне ничего не говорил. А знаю я потому, что дело это исчезло из моего закрытого кабинета, из ящика стола, когда я вышел на пять минут, не более. И начальника моего в ту пору в Москве не было. Так что у него полное алиби.

— И что же это за дело такое было мистическое?

— Дело и впрямь какое-то, ну, не мистическое, но загадочное. И дело, считавшееся выдуманным, высосанным из пальца. Дело о фальсификации расстрела бывшего российского императора Николая Романова и его семьи.

Все звуки и краски мира исчезли для Корсакова. Вся бесконечная и беспредельная Вселенная сосредоточилась для него в сидевшем перед ним старичке, который только что произнес некую непонятную фразу. И Корсаков переспросил:

— О чем?

— Да-да, вы не ослышались. Чекиста этого заслуженного, Позднякова Кирилла Фомича, обвиняли в том, что он в сговоре с троцкистами способствовал побегу семьи Романовых из Екатеринбурга в июле восемнадцатого года. А чтобы предательство свое замаскировать, сфальсифицировал и расстрел, и захоронения. Вот такая история.

Все вопросы вылетели из головы Корсакова. Он шел на эту встречу, чтобы найти хоть какие-то нити, ведущие к событиям Гражданской войны, и был готов к долгому и трудному разговору, возможно, к нескольким разговорам, а ему почти сразу же говорят: не расстреляны Романовы, фальсификация все это. С ума сойти!

— Александр Сергеевич, вы, пожалуйста, не… — начал Корсаков.

— Не обижусь, не обижусь. Вы просто невнимательны. Я ведь вам с самого начала говорил, что дело это было шито белыми нитками и никакого значения для судьбы этого Позднякова не имело.

— Но все-таки оно пропало?

Зеленин кивнул:

— Меня и самого это заботит. Зачем было воровать такую явную фальсификацию? Было бы понятно, если, например, какие-то листы с собственноручными показаниями стали бы где-то всплывать. Ну, решили слабого духом человека шантажировать. Бывает. Но за все прошедшие годы ни один листок, ни одна фамилия не всплыли, понимаете?

— Но сейчас вы не в состоянии следить за такими делами, верно?

— Нет, неверно! Если что-то всплывет, я буду первым, кого пригласят «для беседы». Дело-то исчезло из моего кабинета.

— Вы думаете, за столько лет об этом кто-то помнит? — удивился Корсаков.

— А вы думаете, кто-то забыл? — Удивление Зеленина казалось более сильным и искренним.

— Но ведь вы сами сказали, что дело всем уже тогда казалось надуманным, нереальным. Кому оно может быть нужно спустя столько лет?

— О, как вы… наивны. Да тогда больше половины дел можно было закрыть, проводя нормальное следствие, а не просто принимая на веру доносы. Вы думаете, в тридцатых грешил и творил беззакония Сталин и по очереди руководители НКВД? Да они просто использовали то, что создавали сами люди, их современники. Использовали с толком, с учетом расстановки сил и интересов.

— Не понимаю вас, — признался Корсаков. — Всем известно, что сталинская машина репрессий не могла бы существовать без этих жертв. И машина сама создавала, выдумывала преступления, а потом казнила тех, кто не был ни в чем виноват.

— «Всем известно»… — брюзгливо передразнил Зеленин. — Когда-то всем было известно, что Земля стоит неподвижно в центре Вселенной, а Солнце и иные небесные тела вращаются вокруг нее. Помните это из школьного курса?

— И что?

— А то, что те, кто открывал истинное положение вещей, те, кто посмел усомниться в особом положении Земли, тоже были преследуемы, как нарушители неких незыблемых правил. А пресловутые «все» свои заблуждения считали истиной в высшей инстанции.

— То есть вы хотите сказать, что репрессий не было? — Корсаков начинал злиться.

— Вы, молодой человек, так-то не сердитесь, не надо. Спорить с вами я не намерен хотя бы потому, что вы обо всем знаете из пересказов, а я все это испытал на своей шкуре. И что такое ночами не спать, ожидая ареста, тоже знаю. Я ведь после того, как Ежова объявили врагом народа, и под следствие попал, и срок получил, и домой вернулся только по истечении срока.

Зеленин замолчал и отвернулся. Игорю стало стыдно за себя. Ну что он, в конце концов, привязался к этому старику? Корсаков уже хотел как-то извиниться, искал удобную форму, когда Зеленин повернулся к нему:

— Так я это вам говорю вот к чему: все эти репрессии не Сталиным и органами были начаты! Вот вы мне можете сказать, кто и когда проанализировал ту эпоху? Проанализировал, а не просто все зачеркнул, написал «В архив» и сказал, что все в прошлом. Вот вы сейчас Троцкого обеляете? А что в нем-то хорошего было? Чем было бы лучше для России, если бы все силы пошли на свершение мировой революции? Да ведь против нас точно так же объединился бы весь мир, как против Наполеона в свое время! И такую войну мы бы никак не выиграли.

— Вы разные вещи смешиваете… — начал было Корсаков.