Константин Гурьев – Тень императора (страница 12)
— Тогда о чем мы сейчас говорим?
Небольсин отвернулся, затушил сигарету, повертел в руках кулек-пепельницу, вернулся к столу.
— Татьяна Львовна, вы можете вспомнить, с кем Максим встречался в ту пору и чем занимался?
Серова уже почти начала отвечать, когда вдруг вспомнила, что она и сама не пустышка, а человек достаточно серьезный и влиятельный и отвечать на вопросы постороннего человека может только при наличии серьезных причин, заставляющих это сделать. И она уже хотела сказать об этом, когда Небольсин снова заговорил:
— Уточню вопрос. Вы в ту пору слышали, что Макс интересовался расстрелом Романовых?
Глава 7
Любишь кататься, люби и саночки возить, подумал Петр Алексеевич Лопухин, учитель средней школы, щелчком отправляя окурок в полет. Пока окурок летел, Лопухин провожал его взглядом, а когда он упал в густую траву на краю склона, огорчился: какую же красоту испортил!
Красота, в самом деле, была несказанная! Она переполняла Лопухина, заставляя забывать обо всем! Вот уже пятый день они находились в Беловежской Пуще, а Лопухин только сегодня утром вдруг понял, что это — то самое место, где Ельцин и компания разрушили Советский Союз, а поняв, посмотрел на спавшую рядом Терезу и сразу забыл и про Ельцина, и про всех остальных…
До этого времени Лопухин был уверен, что воспеваемая ансамблем «Песняры» Беловежская Пуща принадлежит только Беларуси, но уже в первые же минуты их путешествия какой-то дальний родственник Терезы доходчиво объяснил, что исторически-то Пуща — польская, и придет время, когда справедливость восторжествует. Все это он излагал, сопровождая словами, которые звучали как-то сердито и зловеще, шипяще и свистяще, и очень похожи были на грубые слова, которыми ныне так любит изъясняться и российская молодежь. Уж он-то, учитель средней школы Петр Алексеевич Лопухин, это прекрасно знает!
Впрочем, выяснять значение и прикладную направленность этих слов, а тем более требовать прекращения таких речей, Лопухин и не думал, потому что этот самый родственник вез их на своем авто в ту самую часть Пущи, которая располагалась на территории Польши. Лопухин глядел по сторонам, восхищаясь всем, что он видел, а особенно, конечно, восхищало его то, что рядом с ним была любимая женщина, и теперь им можно наслаждаться жизнью без примитивных ограничений и глупых предосторожностей!
Границу пересекали днем, открыто и совершенно незаконно. Тереза, наверное, в сотый раз повторявшая, что такие путешествия здешние жители совершают постоянно, смеялась над опасениями Петра и время от времени приникала к его рту своими горячими пухлыми губами. Ах, как ты прекрасна, любимая Тереза! Все бы отдал Петр за ее любовь! Что, собственно говоря, он и делал.
Нарушение государственной границы свершилось на удивление буднично. Петр этого даже не заметил, а потом, когда Тереза сказала об этом, улыбнулся, осознав, насколько пустыми были его переживания. Еще несколько минут пути, и машина остановилась возле аккуратного домика, который был бы уместен в какой-нибудь сказке, так нежно он выглядел! Казалось, что сейчас вый дет из дверей добрая волшебница и угостит их чем-нибудь вкусным.
Но волшебница не вышла. Тереза с ключами подошла к двери и открыла ее. Петр и брат Терезы внесли чемоданы. Потом брат попрощался, пообещал забрать ровно через десять дней и уехал. И тотчас же они бросились друг к другу с такой силой, будто это — их самое первое свидание, хотя роман Петра Лопухина и Терезы Рыбаковой длился уже почти три месяца.
Тереза была женой одного из самых заметных деловых людей Сокольска, небольшого городка в Удмуртии, а их дочь Ирма училась в той же школе, где преподавал Лопухин. Однажды, взбешенный поведением «богатой невесты», как Ирма сама себя называла, Лопухин потребовал вызвать родителей. Папа, конечно, не пришел, а вот мама соизволила заглянуть по пути из фитнес-центра, который построил и содержал муж, чтобы любимая жена могла все время быть в форме.
Лопухин построил всю беседу так, что Рыбакова-мама была довольна тем, как тут стараются помочь ее дочери стать образованным человеком, а не какой-нибудь пустышкой при замечательных родителях. Договорились, что Ирма даже извинится перед учителем. Конечно, не при всем классе! Зачем травмировать девочку? Она это сделает, ну, например, в учительской! Ах, там тоже много народу? Ну, а какие помещения у вас не так сильно загружены? Всегда тут есть ученики? Ах, как плохо обстоят дела в наших школах, из рук вон плохо! Ну, если уж все так плохо, то давайте вот как: вы немного задержитесь, распорядилась мама, а я привезу девочку сама! И там она перед вами извинится.
Так и поступили. Ждать Лопухину пришлось часа два, прежде чем распахнулись двери класса, где он изнывал от злости на себя самого, безвольного и безответного! Двери распахнулись, в класс вошла, сделав два шага, Ирма Рыбакова, которая, обращаясь к портрету русского физика Эмилия Христиановича Ленца, сказала: «Ну, извините, что ли». Потом повернулась и, сказав маме, что идет погулять, исчезла.
И тут в класс внесла себя мама Тереза. Она подошла к столу, за которым Лопухин все еще ждал чего-то, села на стол, села так близко, что он слышал не только ее парфюм, но и легкий, пьянящий аромат чего-то живого и теплого. Стремительным взглядом Лопухин пронесся по Рыбаковой-маме, стараясь запомнить ее всю. Рыбакова-мама посидела так, потом сказала:
— Ну что вы так серьезны? Все еще сердитесь? Ну что, вы сами не грешили в ее возрасте? Вы и сейчас еще грешите, так ведь?
После этого она наклонилась к Лопухину так близко, что пропала резкость, и лицо Рыбаковой-мамы расплылось. Она поднесла губы к его лицу так, что почти касалась его губ, и сказала неожиданно нежным голосом:
— Давайте грешить вместе!
И они стали любовниками. Правда, «любовниками» в понимании Петра, они не были. Сначала Тереза хотела устроить так, чтобы они встречались только по ее желанию, и потребовала, чтобы он отменил пару уроков. Отказ восприняла как личное оскорбление и три дня не звонила. Зато потом неожиданно пришла вечером и осталась до утра, пояснив, что муж уехал на рыбалку.
Рыбаков-муж был известным на весь Сокольск ревнивцем. Ходили слухи, будто некоторых особенно близких друзей красавицы Терезы по его приказу жестоко избили, а двоих он будто бы сам убил. Лопухин старался не думать об этом, наслаждаясь нечаянным счастьем.
В середине мая Тереза радостно сообщила, что муж отпускает ее летом к родителям. Родители Терезы — по фамилии Ращук — жили в селе неподалеку от белорусско-польской границы, и Рыбаков-муж ехать туда не хотел.
— С мамой я договорюсь, и мы с тобой неделю поживем у Ванды, — радостно объявила Тереза любовнику.
Счастье Лопухина было так велико, что он не задал ни одного вопроса и не имел ни малейшего понятия, куда его влекут, и о том, что двоюродная сестра и близкая подруга Терезы Ванда купила себе домик на берегу озера, в Польше.
— Так мы в Польшу поедем? — спросил Лопухин и, получив положительный ответ, поинтересовался, как быть с визами.
— А никак. Наплюй на все и верь только своей Терезе, — был ему ответ.
И все. И никаких пояснений и дополнений. Ну, честно говоря, он не очень и настаивал. Счастье все еще жило в нем, и было его так много, что в душе Петра Лопухина для забот уже не оставалось места.
Домик Ванды находился в таком месте, что за эти дни они никого не видели. Тереза разгуливала перед домом совершенно нагой, и Лопухин то и дело подбегал к ней, чтобы поцеловать и снова сказать о своей любви. Проведя с Терезой эти дни, он решил для себя точно, что потребует от нее развестись с мужем и выйти замуж за него, за Петра Лопухина. Иначе просто невозможно. Петр, преодолев внутреннее моральное сопротивление, даже сделал тайком несколько фотографий обнаженной Терезы, решив для себя, что, если она станет отказываться, он прибегнет к шантажу.
Но все эти ужасные мысли и намерения исчезали, стоило Терезе прикоснуться к нему кончиками своих нежных пальцев или шепнуть на ушко всего два слова. Так и текло их счастье до сегодняшнего утра. Даже, собственно, до ночи, потому что звонок раздался именно ночью.
Вообще-то Петр был уверен, что телефонный аппарат, стоящий в углу спальни, не работает. Он никогда не звонил, пока они были тут. Звонок у него оказался резким, злым. А может быть, это уже Петр сам себе придумал позднее. К телефону подошла Тереза. В сером тумане комнаты скользило ее прекрасное тело, которое только что было в объятиях Лопухина. Разговаривала она на польском, но интонации, возгласы, очевидный испуг были понятны без перевода.
— Что случилось, любимая? — спросил Петр, едва закончился разговор.
— Надо немедленно собираться, Петя. Мой придурок, кажется, что-то знает! Не все, конечно, но он уже позвонил родителям и сказал, что скоро будет у них. Требовал меня к телефону. Мама сказала, что мы с Вандой тут, а номера она не знает. Мама у меня умница! Так что я остаюсь тут ждать Ванду, а тебе придется возвращаться.
Первые слова Лопухин воспринимал вообще как-то странно. Просто звуки, которые должны были бы складываться в какие-то слова и мысли, но этого не происходит, и звуки остаются звуками. Потом что-то проблеснуло, появился эскиз мысли. Потом появилась сама мысль. Корявая и неприятная. Что-то случилось, что может угрожать любимой женщине! И он, Петр Лопухин, обязан этому противостоять! Но что надо сделать?