Константин Гурьев – Тайна тибетских свитков (страница 16)

— И зачем вы это рассказываете? — спросил Корсаков.

— Затем, чтобы вы понимали, что подделка — дело выгодное, значит, распространенное. Ведь Куяу подделал материалы о событиях, очевидцами которых тогда, в начале восьмидесятых, было еще много миллионов человек в разных странах. А мы с вами сейчас говорим о рукописях, которым сотни лет! Сотни лет! Кто будет устанавливать подлинность?!

Голос Сутормина выдавал его озабоченность и взволнованность, и Корсаков невольно подсказал:

— Ну как кто? Есть же эксперты.

— Эксперты, эксперты, — повторил Сутормин. — Ну, естественно, эксперты. — Он помолчал, будто решая какую-то задачку, потом предложил: — Вот, представьте себе, что бегун пришел к финишу первым, а ему говорят: победу мы отдаем не тебе, а тому, кто пришел третьим, потому что его бег эксперты оценили как самый красивый и гармоничный? Может такое быть? Правильно, не может! Ни один судья в здравом рассудке на такое не отважится: не из-за высоких нравственных принципов, а потому, что никакие нормы относительно красоты или правильности бега в определении победителя не учитываются. Их просто нет! А теперь вспомните, как много скандалов в соревнованиях, например, по фигурному катанию. А почему это возможно?

Сутормин выдержал паузу, и Корсаков ответил:

— Неопределенность критериев?

— Именно! — воскликнул антиквар довольно и с воодушевлением. — «Крошка-сын к отцу пришел, и спросила кроха: — Что такое хорошо и что такое плохо?» Помните, как окольно папаша отвечает? Это вам не УК — от трех до семи — тут точности нет.

— То есть… вы не можете гарантировать подлинность бумаг?

Сутормин вздохнул обреченно:

— Никто не может гарантировать! Никто, кроме человека, лично присутствовавшего сотни лет назад при создании данного свитка, при условии, что человек дожил до наших дней, стоит перед вами, и вы ему стопроцентно доверяете…

Пока Корсаков одевался в прихожей, Сутормин с кем-то быстро поговорил по телефону и тоже потянулся за пальто.

На молчаливый вопрос Корсакова он ответил:

— Ваш коллега просил меня организовать встречу с одним из тех людей, которые проводили экспертизу этих бумаг, и я думаю, что вам лучше всего все объяснит Николай Сергеевич Афонин. Именно он при проведении экспертизы высказывал много замечаний, даже сомневался в подлинности артефактов. Мы с ним договаривались на встречу в час дня, и он скоро приедет, а я провожу вас и представлю. Вы ведь в Казани человек новый, — улыбнулся Сутормин.

— Вы меня извините, но мне надо и к новой встрече подготовиться, и обдумать все, что от вас услышал, — отказался Корсаков.

— Ну да, верно, — сразу же согласился Сутормин и вернул пальто на вешалку. — Вы сейчас, когда выйдете из дома, ступайте направо, перейдите дорогу, а там есть кафе, посидите немного, а я ему, если позволите, ваш номер назову, хорошо? Вы с ним все и обсудите. Если что — звоните!

Найдя кафе, о котором говорил Сутормин, Корсаков взял кофе и устроился за столиком, ожидая звонка.

Заведение, видимо, было популярно у молодежи: то и дело входили и выходили небольшие компании, здоровались, перетекали друг в друга, обсуждали что-то интересное всем.

Неожиданно Корсакову показалось, что в углу он заметил Марину Айрапетян. Девушка проходила практику в газете «Бытовой анализ», где работал и Корсаков, и перед самым Новым годом устроила пирушку по поводу ее окончания. Папа Марины слыл человеком богатым, увлечение дочери журналистикой не поощрял, но, будучи любящим отцом, чадо баловал, как только мог. На вечеринке, выпив лишнего, Марина осмелела и призналась Корсакову, что уже давно мечтает о нем как о «своем мужчине». Зная устаревшие, но суровые нравы армянских отцов, Игорь обращался с Мариной как с капризной девочкой, стараясь, не дай бог, не оказаться с ней наедине. В какой-то момент ему повезло — и он смог позорно, но незаметно улизнуть, сохранив статус-кво в отношениях с Мариной.

И вот сейчас ему показалось, что он видит ее в том самом черном мужском пуховике, который носила Марина, считая, видимо, что этот контраст будет только подчеркивать ее изящность. Правда, сидела она спиной к Корсакову, и он прикидывал, как сделать так, чтобы незаметно уйти отсюда, пока не выяснилось, что так настороживший его мужской пуховик принадлежит тому, кому, по идее, и должен принадлежать: парню с длинными волосами. Такими же, как у Марины.

Парень отправился к бару, и Корсаков сразу успокоился и даже посмеялся над собой. И почти сразу же зазвонил телефон: Афонин подъехал и ждет у входа в кафе.

11. Казань. 3 января

Николай Сергеевич Афонин позвонил, попросил не спешить, подождал, пока Корсаков рассчитается в кафе, пока выйдет, пока найдет его «мазду», пока удобно усядется рядом с ним. И только потом протянул руку для приветствия, представился, и всю беседу вел исключительно на «вы», что никак не мешало ему выражать свое личное отношение к любому вопросу, и, внимательно выслушав Корсакова, он спросил с улыбкой:

— Значит, вы из самой столицы к нам пожаловали за этим сомнительным открытием?

— Почему «сомнительным»? Сутормин ничего такого не говорил, — встревожился Корсаков.

— Ну, во-первых, он бы и не сказал. Его-то дело — продавать, и продавать с выгодой, — улыбаясь, пояснил Афонин. — Однако документ, происхождение которого сомнительно, — это ведь не только заведомый обман. Это и обман невольный, так сказать, искренний. Ну а у Жоржа Сутормина этот обман еще и от… неполного знания, от неуверенности. В общем, назовите как угодно, сути это не изменит.

— Сутормин, рассказывая о ценности предлагаемых документов, ссылался на экспертизу, в которой участвовали и вы, — сказал Корсаков. — Но мне показалось, что он не обо всем говорил, а утаивать что-то об экспертизе ему нет смысла…

Афонин с готовностью кивнул:

— Дело в том, что смотрели все эти бумаги три человека. Двое — специалисты по культуре Востока, точнее, по Тибету, насколько это возможно. Они давали заключение раньше меня. Что касается рукописей, то я с ними спорить не могу. Не моя, так сказать, стихия. А вот по бумагам, которые прилагались к свиткам, они тоже дали заключение, но заключение поверхностное.

— Вы в этом уверены? — ухватился Корсаков.

— Видите ли, есть в данных «бумагах НКВД» неточности, вызывающие серьезные сомнения. Я об этом сразу заявил, но все вместе они меня переспорили. Вернее, я и не стал возражать. В конце концов, там ведь — комплекс довольно разнородных материалов, а я не специалист по тем, которые составляли, так сказать, сердцевину. К тому же меня всего-навсего попросили высказать мнение, выслушали его, оплатили услугу. Ну а то, что с моим суждением не согласились, ну что же, вольному воля. Правильно?

— Но вы уверены, что все оценили правильно?

— Там и оценивать-то, по существу, было нечего. Ну, разрозненные листки. Такое впечатление, что кто-то брал, например, доклад или отчет и удалял один-два листка — первый или последний. Или — оба. Первый — чтобы не было видно, кому написано, последний — чтобы не видно было, кто и когда писал. Все, что в середине, может относиться к чему угодно. Понимаете?

— Нет, — решительно и напористо признался Корсаков.

— Ага, — смущенно крякнул профессор. — Ну, представьте себе, что вы пишете письмо, в котором, среди прочего, рассказываете о просмотренном кинофильме. Вы пересказываете сюжет, даете свои оценки игре актеров и так далее, понимаете?

— Да, — кивнул Корсаков.

— Вы пересказываете, не создавая ничего. В этом суть! И если теперь убрать строки о том, что это ваш пересказ, то посторонний читатель может решить, будто все, что он прочел, — ваш собственный рассказ. Теперь понятно?

— Вы думаете, бумаги и есть такой же «пересказ»?

— Неверная формулировка. Я не уверен, что они не являются пересказом. Понимаете различие? Ведь документы эти, если действительно настоящие, относятся к деятельности чекистов. То есть по своему жанру являются, скорее всего, донесениями, рапортами и отчетами, понимаете?

Корсаков согласно кивнул.

Афонин тем временем продолжил:

— И тогда вполне естественно найти в них именно пересказы, основанные на фактах и мнениях, полученных от других людей. У меня нет оснований полагать, что на этих листках зафиксированы знания того времени, к которому их относят, а не более поздние известия.

— Ну а если более поздние? Что это меняет?

— Голубчик, да вы что! Это меняет все! Представьте, что вы находите в Интернете письмо, в котором кто-то называет, например, победителя в финальном матче чемпионата мира по футболу. И автор этой публикации — какой-нибудь спортивный журналист, который подробно описывает, кто, когда и как будет забивать голы в матче, который состоится через несколько дней или часов, представляете?! Сейчас-то результат известен всем, но на письме стоит дата — за несколько дней до финала. Как вы оцените такое «предсказание»? — Афонин торжествующе уставился на Корсакова. — Вы представляете, какую схему я сейчас описал? Некий факт описан так, будто ему только предстоит свершиться. И тогда из документа видно, что описан не свершившийся факт, а пророчество!

— И вы думаете, что эти документы…

Афонин промолчал, и Корсаков подумал, что, наверное, в тот раз оппоненты серьезно на него давили, чтобы заставить его придержать свои возражения.