Константин Гурьев – Тайна тибетских свитков (страница 15)

— Ты меня понял? — продолжил Ганихин.

— Как сделаю, так и закончу, — почти пробормотал он, все так же уткнувшись в бумаги.

— Ты сделаешь, как я сказал! — не спорил, а повелевал Ганихин.

Ситуация складывалась неприятная, но Корсаков быстро нашелся и, будто ничего не услышал, скомандовал:

— Расскажи-ка мне о них.

Ганихин отреагировал неожиданно спокойно:

— Сутормин предложил нам эти бумаги, а Афонин проводил экспертизу. — Но завершил снова командным тоном: — С Суторминым договорились на одиннадцать.

Корсаков посмотрел на часы и сказал:

— Давай-ка где-нибудь позавтракаем, а потом меня туда отвезешь…

Ганихин велел водителю:

— Высади его, где вчера обедали, — и добавил для Корсакова: — Оттуда недалеко, сам дойдешь… Встречаемся там же в шестнадцать часов!

И всем видом дал понять, что речь свою закончил.

Антиквар Георгий Тарасович Сутормин сразу же предложил пройти к нему в кабинет, усадил гостя, сам сел напротив и сказал:

— Вас, как я понял, интересует подлинность предложенных бумаг?

— Подлинность, конечно, но в первую очередь — их происхождение, — ответил Корсаков, — откуда они у вас появились?

— Ну да, ну да, тут… — закивал Сутормин, — вы эти бумаги хорошо просмотрели?

— Нет, — признался Корсаков, — собственно, я и приехал для того, чтобы хоть что-то о них узнать…

— Типа контролера, — уточнил Сутормин, который явно чувствовал себя неуютно.

— Изучать бумаги надо только тогда, когда знаешь о них хоть что-то, согласитесь, — ответил Корсаков.

— Например?

— Ну, например, как они к вам попали?

— Ага, — кивнул Сутормин, — ну, значит, так… Бумаги эти ко мне попали от приятеля, и попали почти случайно, когда его сосед по даче рассказал, что приходится тратить время, распродавая чье-то наследство. Мой приятель, зная о том, чем я на хлеб зарабатываю, нам и помог встретиться. Поначалу я к этому отнесся несерьезно, а вот когда увидел два свитка явно тибетского происхождения, был ошарашен. Ну, спросил я о цене, немного поторговался, чуть-чуть цену сбил, а уж когда пришел с этими бумагами домой, закрылся вот тут, — он рукой обвел пространство кабинета, — и стал их изучать уже всерьез, вскоре понял, что это — часть архива какой-то экспедиции.

— Почему вы так подумали?

— Да сейчас и сами увидите. — Сутормин взял со стола простую картонную папку, раскрыл ее. — Вот, например, эти два листка. Тут часть отчета одного из участников этой экспедиции. Первой страницы нет, поэтому имя того, кому отчет адресован, мне установить не удалось. Вот еще два листка с точно теми же характеристиками: масса интересных подробностей, но опять неизвестен адресат. Подпись в обоих случаях одна и та же, но кто этот человек — непонятно. Ну, думаю, моих знаний тут маловато, показал бумаги тем, кого сам считал экспертами: людям, никак друг с другом не связанным, и мне, конечно, стало приятно, когда их мнение во многом совпало с моим.

— И каково, так сказать, экспертное мнение?

— Не «так сказать», а самое настоящее экспертное заключение, — поправил Сутормин. — И оно таково: перед вами документы, которые были вывезены одной из экспедиций, организованных в двадцатые — тридцатые годы. Тогда ведь советская власть усиленно двигалась на Восток, в Азию. Туда отправлялись и по воле ЧК и ее наследниц, и по зову пламенного революционного сердца, так сказать.

— А смысл? — поинтересовался Корсаков.

— Смыслов много. Во-первых, в отличие от Востока, Запад, то есть Европа, свои двери держали крепко запертыми. Во-вторых, я думаю, что большевики, подобно Наполеону, намеревались подорвать мощь Британской империи, лишив ее азиатских владений. Индии, например. Вот и ехали на Восток коммунистические миссионеры.

— Неужели так серьезно? — усмехнулся Корсаков.

— А вы не смейтесь. Это сегодня все стало таким смешным. А каково было большевикам не видеть своих товарищей по борьбе с мировым империализмом? В первые годы после революции большевики были светочем для всех, кто стремился к свободе, к преобразованиям. И встречали большевиков как вождей и пророков, в крайнем случае как избавителей. И старались им помогать, чем только можно.

— В том числе и рукописями?

— Вот вы все шутите, — не сдержался Сутормин, — а многие мои коллеги считают, что подобные рукописи обладали невероятной ценностью. Вы что-нибудь слышали об организации под названием «Единое трудовое братство»?

Корсаков ответил уклончиво (не мог же он рассказывать о папках, виденных им совсем недавно, летом, когда так трудно пришлось распутывать дело о «заговоре Ягоды»)[3]:

— Приходилось.

— Вот как? — удивился Сутормин. — Между прочим, вы первый, от кого я слышу такой ответ. Насколько подробно осведомлены?

— Честно говоря, скорее просто слегка коснулся этой темы, когда занимался другой.

Сутормин кивнул, и в движении его ощущалось превосходство, продолжил:

— Организацию создали в Питере в середине двадцатых годов, и поначалу она была просто сообществом ученых, верящих в то, что есть некие неведомые силы, требующие изучения ради того, чтобы поставить на службу человеку, стремящемуся в светлое будущее. Одним из направлений, в которые двинулась научная мысль, был Памир. — Сутормин усмехнулся. — Та часть интеллигенции, что в те времена намеревалась возглавить движение к прогрессу, выбрала новое географическое направление, доказывая всем и каждому, будто именно там хранится вся мудрость веков, которая теперь, после победы большевиков, воистину может служить благу человечества! Через некоторое время идеи эти заинтересовали и ЧК, которая старалась держать под контролем любые проблески интеллекта. Создателя «Братства», профессора Варченко, пригласили в Москву, на Лубянку, где он обо всем и рассказал. И сразу же его идеями увлекся, так сказать, в практической плоскости Глеб Бокий…

— И чем же его увлекли эти идеи? — поинтересовался Корсаков.

— Единого и точного ответа на этот вопрос все еще нет, и вряд ли он появится, — ответил Сутормин и пояснил: — Не забывайте, что ВЧК, так или иначе, — спецслужба, то есть структура закрытая! Официальная версия заключается в том, что Бокий был гениальным шифровальщиком, если можно так выразиться. И задача перед ним ставилась простая: знать все о замыслах врагов советской власти и препятствовать тому, кто хотел раскрыть все тайны самой этой власти.

— И что же заинтересовало Бокия в этом «Братстве»?

— Как чекиста его могли заинтересовать новые пути борьбы за власть над людьми, а как человека… — Сутормин задумался, — понимаете, Бокий занимался исследованиями в разных сферах. Он, например, расшифровывал информацию, содержащуюся, как он утверждал, в картинах Малевича или Сомова, представляете?

— И расшифровал?

— Так ведь что значит «расшифровать»? Это значит точно раскрыть то, что хотели засекретить. А что там хотел скрыть Малевич? Неизвестно, да и Малевич ничего подобного не говорил, — усмехнулся Сутормин. — Впрочем, об этом можно долго говорить, но у вас-то интерес вполне конкретный.

Он взял со стола те самые листы бумаги, протянул их Корсакову:

— Свитки я вам не предъявлю, потому что вы в них ничего не поймете, а вот бумаги смотрите, изучайте, готовьте, так сказать, решение.

Корсаков начал просто перебирать разрозненные листки, пробегая по ним взглядом по диагонали, пока не наткнулся на строку «Теперь о том, что просил товарищ Зенин»…

Таких совпадений не бывает, и «Зенин», конечно, тот самый Зеленин, который помогал ему в деле о «внуке Николая Романова»! Зенин, как сам он рассказывал, был арестован в конце тридцать седьмого, а значит, никаких указаний уже давать не мог, а Зелениным он стал уже в пятидесятые годы, после того как отсидел срок в лагерях. И если на листке бумаги упомянута его настоящая фамилия, это означает, что отчету этому много-много лет.

Тогда все сходится, подтверждая подлинность бумаг, но запутывается, вовлекая в круговерть событий все новых людей и новые пласты времени, размышлял Корсаков, когда Сутормин после недолгого раздумья спросил:

— Вы слышали о журнале «Штерн»?

— Конечно, — ответил Корсаков.

— А приходилось слышать, как он моментально потерял репутацию на долгие годы?

— Что-то слышал, но…

Сутормин махнул рукой и оживленно продолжил:

— Весной восемьдесят третьего года «Штерн» всех ошарашил сенсацией: начинаем публиковать дневники Гитлера. Представляете? Почти сорок лет, как Гитлера нет, а дневники его, дескать, только сейчас найдены! Принес их некий Конрад Куяу, который рассказал, будто дневники эти тайком переправил аж из ГДР… — Сутормин глянул на Корсакова, и была в его взгляде какая-то смущенность. Была она и в голосе, когда он сказал: — Вам-то не надо рассказывать, что после войны долгое время было две Германии?

Корсаков улыбнулся:

— Одна так и называлась, как сейчас, — ФРГ, а другую называли Германской Демократической Республикой, то есть ГДР, которую вы только что упомянули.

Сутормин смущенно пожал плечами, будто извиняясь, и продолжил:

— Так вот, брат этого Куяу будто бы и вывез эти дневники тайком, и, дескать, виднейшими экспертами подтверждена подлинность авторства и материалов…

— И что? — решил проявить интерес Корсаков. — Напечатали?

— Начали! — воскликнул Сутормин. — За дневники эти, между прочим, «Штерн» уплатил девять миллионов западногерманских марок — огромные деньги по тем временам, однако Куяу вскоре добровольно явился в полицию и поведал, что все эти дневники — фикция, которую не распознали эксперты! Бумага, на которой «дневники Гитлера» написаны, состарена самым простым образом, а сведения, якобы почти конфиденциальные, взяты из обычных книг и статей по истории нацизма, ну и так далее.