Константин Гурьев – Тайна старого городища (страница 41)

А потом как-то утром просыпаюсь оттого, что кто-то гладит мою руку. Открываю глаза — Жорж. Спрашиваю его: ты тут давно, а он молчит, не говорит ни слова. Так он посидел молча минут десять еще, а потом поднялся, меня поцеловал и ушел. А среди дня приходит Агния и говорит: девочки плачут, скучают об отце, а врачи говорят, что можно тебе ехать, и завтра мы вас отправляем. И, знаете, снова я все это воспринимаю, будто со стороны все вижу и слышу. На следующий день Агния приехала уже с девочками, с вещами, и прямо из больницы отправились мы на вокзал. Сели в поезд, а Агния под окном стоит, что-то говорит и плачет. А когда поезд тронулся, она вдруг руки к груди прижала и как-то головой замотала, вроде как о чем-то просит. Я-то подумала, что это она за себя и Жоржа прощения просит, за то, что даже домой меня не завезли из больницы, а он и вовсе не пришел попрощаться. Ну, я ей рукой махнула: мол, чего уж там, и поехали. Ну а пока ехали, я совсем в себя пришла и стала думать, как с мужем встречусь, как квартиру прибирать буду, как… Да мало ли о чем думает баба, возвращающаяся домой после стольких времен и событий!

Ну, о нашей последующей переписке я вам уже рассказывала. И думала я, что вся моя история с семейством Суховых канула в Лету.

Сапожникова помолчала, будто взвешивая что-то важное, потом, сглотнув, спросила, скрывая волнение:

— А вы, значит, утверждаете, что родила я сына Родиона и он по сию пору жив и здоров?

— Да, Екатерина Кирилловна, именно так. Жив и здоров, и не далее как вчера вечером я его видел. А вот… Что вы говорили о какой-то смерти?

Сапожникова снова напряглась.

— Говорила… Странная история… Позвонила женщина, сказала, что узнала телефон от моей старинной приятельницы. Спросила, не знаю ли я о том, как погиб Глеб Сухов? Поначалу-то я и не интересовалась, кто, собственно, звонит. Ну, а когда она мне такое сказала, стала я выспрашивать, а кто же она такая, собственно говоря? Она мне что-то ответила, извинилась, попрощалась. Я сразу же перезвонила подруге: мол, кому телефон мой давала? Та в недоумении. Вот такая история…

— Вы об этом многим рассказывали?

— Ну, что вы! Кто уж «многие» сейчас у меня бывают? Дочерям сказала, да и всё. Для них Глеб был хотя бы какой-то реальностью, а для других — кто?

— И про завещание тоже — только им?

— Нет. Про завещание вообще только внучке. Говорю же, есть такое, что дочерям лучше не знать.

— Вас удивило, что Сухов что-то вам завещал? Вообще обратился к вам после стольких лет.

— Нет, не удивило. Скорее польстило. Знаете, такая старушечья гордыня: вспомнил, дескать, и понял, кого потерял!

— Ну а подарок? Шкатулка, цепь не удивили?

— Нет, конечно! Что удивительного в подарке той, которую тайно любил столь долгие годы!

— А что за письмо? Что-то особенное?

— Да, какое там — «особенное»! — Сапожникова даже усмехнулась чуть-чуть высокомерно. — Так… Лепет мальчишки, которого застали за чем-то неприличным. Его стыдят, а он делает хорошую мину при плохой игре и от всего отпирается! Да вы, если хотите, сами его почитайте.

— Думаю, придется, — согласился Гридин, радуясь, что не пришлось выпрашивать. Он опасался, что Екатерина откажется показать письмо, и тогда — тупик.

Письмо в самом деле было странным. Коротким и каким-то пустым.

«Милый друг! Обращаюсь через толщу лет, уверенный, что у тебя свершилось все, о чем мы разговаривали. Вспомни хотя бы наши вечера в беседке. Я так любил смотреть, как ты идешь к веранде. Но не по дорожке, я среди яблонь, мимо вишни. Никого и никогда я не любил так!

Не стану рассуждать о Судьбе и ее превратностях, скажу только о том, что понял совсем недавно: а может быть, не из-за Ариадны помним мы Тезея, а из-за него — Ариадну?»

— Вот, видите. — В голосе Сапожниковой звучало торжество. — Он сам пишет, что любил только меня!

— Да, да, конечно, — поспешил согласиться Гридин. — Мало кому выпадает такое счастье, наверное: чтобы помнили так долго и любили неизменно сильно. Это, конечно, очень приятно, но письмо ничего не объясняет. Это просто послание через годы, и все.

— Ну а вы чего хотели? — изумилась Сапожникова. — Чтобы он за двадцать лет до этого предупредил меня об опасности?

— В идеале — да, — кивком подтвердил Гридин. — Не думаю, что ваш возлюбленный не знал о каких-то последствиях.

— Но почему вы так считаете?

— Да потому хотя бы, что вам они даже не сказали о ребенке, но в завещании он вас упомянул.

Какая-то тень пробежала по лицу Сапожниковой, какое-то сомнение потревожило ее, но она промолчала.

— Екатерина Кирилловна, — не хотел сдаваться Гридин. — Вы много рассказывали о каких-то видениях и снах, которые вас посещали. Что вы там чаще видели?

— Ну, я уже говорила: чаще всего это было что-то такое… ну, как вам сказать… ну, что-то вроде эротических фантазий. Но все происходило с нами в каких-то местах, где мы с Жоржем не бывали никогда, да и одна я не бывала. Что-то, например, подобное тропическому лесу или океанскому побережью.

— А в подвале, может быть, что-то еще кроме герба видели?

— Сейчас уже трудно вспомнить, что я видела тогда, а что позднее.

— А вы рассказывайте обо всем, а там уж посмотрим.

— Да ведь, пожалуй, я вам все уже рассказала. Ну, много картин, много золотых вещей, украшения. Честно говоря, я в тот раз мало смотрела по сторонам, — Екатерина Кирилловна улыбнулась самодовольно и весело. — Я тогда думала о другом и занималась другим.

— Ясно. В том смысле, что ничего не понятно. Вот что, Екатерина Кирилловна, я возвращаюсь и продолжаю поиски. Если возникнут вопросы, то я буду звонить. И еще просьба: помогите мне повидаться с этим вашим коллекционером.

22

Гридин сидел на Гоголевском бульваре с газетой под мышкой и тихо материл себя: он походил на персонажа из советского фильма о хороших разведчиках и плохих шпионах, и ему казалось, что прохожие посмеиваются, глядя на него.

Горицын пришел ровно в назначенное время, и Гридин в двух словах изложил придуманную историю: в деловой поездке он случайно увидел шкатулку, а потом так же случайно разговорился об этом с «тетей Катей». Тетя Катя была весьма удивлена и, в ответ, поделилась своей историей, упомянув и Горицына.

Предвидя расспросы, Гридин перенес всю историю в далекий городок где-то в Поволжье. Он был уверен, что там-то Горицын не станет искать следы странной вещицы.

Но Горицын за эту фразу уцепился:

— Поволжье, говорите? А точнее сказать можете?

Пришлось выдумывать, и Гридин вспомнил одну из недавних своих деловых поездок:

— Город Волжский, это неподалеку от Волгограда.

— Да, знаю, слыхал. Ну, это объяснимо: Поволжье в принципе — это ведь ареал поволжских немцев.

— Простите? — не понял Гридин.

— Ну, когда-то в Поволжье жили немцы, приглашенные еще Екатериной Великой в восемнадцатом веке. Возможно, кто-то переселился в этот самый Волжский, а, возможно, шкатулка попала туда уже в наше время. Сейчас, знаете, дети стали решительно разрушать дома родителей, чтобы построить свои коттеджи. А в старых домах подчас скрыто много секретов. Я недавно консультировал по аналогичному поводу. Кстати, вас Като предупредила, что я консультирую платно? Сто евро в час.

— Засекаем время? — улыбнулся Гридин.

Однако Горицын шутку не принял, достал из жилета карманные часы, констатировал:

— Половина четвертого. Ну, слушаю вас.

— Кстати, почему вы сразу заговорили о немцах Поволжья? — спросил Гридин.

— Потому, что «штучка», которой вы интересуетесь, имеет к ним самое прямое отношение.

— Какое?

— Это герб исчезнувшего рыцарского рода.

— Как это «исчезнувшего»? — удивился Гридин.

— Ну, вообще-то исчезало и исчезает довольно много родовитых семей, — начал профессорским тоном Горицын. — Представьте себе, например, что в роду перестали рождаться мужчины. Или род поразила какая-то неизлечимая наследственная болезнь. Ну или единственный сын погиб, скажем, в сражении или на дуэли. И тогда род угасает. Возможно, конечно, примыкание боковых ветвей, но это уже частности. По-разному бывает. Ну, а вы что видели? — поинтересовался Горицын.

Гридин довольно подробно описал и шкатулку, и цепь, которые он совсем недавно видел у Сапожниковой, скрывая, конечно, что именно у нее.

— А что там за секрет? — спросил Горицын, вроде бы незаинтересованно, но даже по голосу было ясно, как он ждет ответа!

Гридин ответил сжато, но точно и завершил рассказ своего рода дополнительным объяснением:

— Вот мне и стало интересно, что же это за род, который даже в гербе ухитрился спрятать что-то?!

— Ну, тогда вы действительно видели то, о чем говорите, — без паузы подхватил Горицын. — Я ведь этим заинтересовался еще тогда, после рассказа Като. Позвонил своим друзьям в Англию, они знали мало, но дали телефон адвоката, который был связан с тем самым немцем, нашедшим медальон. Кстати, нашел в Латвии, в Риге, в каком-то второразрядном магазине сувениров, представляете? — восхищенно воскликнул Горицын. — Такую диковину и — в лавке!

— А что же тут удивительного? — не понял Гридин.

— Удивительно то, что такая редкость, такая ценность оказалась в руках каких-то совершенно несведущих людей! — возбужденно пояснил Горицын. — Такие вещи известны всем, кто хоть что-то понимает в антиквариате, их судьбу изучают, их передвижение от хозяина к хозяину известно в подробностях.