Константин Гурьев – Дело, которое нужно закончить (страница 19)
Рябову стало весьма неудобно, потому что его повседневный, общедоступный номер был отключен, чтобы не донимали всякой ерундой типа «как дела»!
— Оставьте ваш номер, я перезвоню завтра, — предложил он.
Зенченко, не скрывая раздражения, достал визитку, размашисто выписал на обратной стороне цифры и отдал Рябову. Потом, будто только сейчас вспомнив о кофе, взял чашку, опорожнил ее одним глотком и ушел.
Рябова не покидало странное чувство полного непонимания происходящего. Вернее, непонятно было, как связаны все эти детали — мелкие, но важные, существенные, что-то определяющие! Больше всего ему не нравилась уверенность Зенченко в том, что Нина не участвовала в работе отца! Чем больше он об этом думал, тем больше становилось доказательств того, что так и было, как говорил Зенченко. Да ведь и Нина сама о работе отца говорила скептически, говорила как о какой-то старческой суете, которая призвана была только создавать впечатление занятости.
И вдруг, прорываясь через все эти сомнения и недоверие, внятно прозвучало: а брось-ка ты все это, Рябов! Просто брось! Сядь в самолет, заскочи в Москву, перебросься парой слов со Штейнбоком и езжай куда-нибудь на берег моря! И он представил, как, распластавшись в шезлонге, любуется проходящими перед ним девицами всех возрастов, цветов кожи и манер, какие только возможны. Вот они проплывают, делая вид, что им все совершенно безразлично, а сами, прикрываясь солнцезащитными очками, косят глаза, разглядывая этого мужика, от которого идет дух бизнесмена, точно знающего, чем и как можно радовать женщину! Они глядят на мужчину, от которого им не нужны вечная и глубокая любовь и привязанность, на мужчину, который поможет забыть «вчера» и приготовиться к «завтра», а ведь именно для того и нужно «сегодня»! Ну а почему нет, сам себя спросил Рябов и понял, что просто хочет ни о чем не думать хотя бы сегодня, плюнул на газон и поднял руку, ловя такси.
Подъезжая к дому Доброхотовых в Кричалиной, он увидел компанию, стоящую возле ворот: Геня, Рома и тот самый тип, который разозлил их с Ниной. Судя по позам всех троих, незнакомец тут появился относительно давно, потому что напряжения первых минут уже не замечалось, а молчание было расслабленным и позы спокойными.
— Чем удивите? — спросил Рябов.
И спросил он только для того, чтобы голосом выразить главное желание — ничем не заниматься!
— Да вот, — сказал Геня, кивая на незнакомца. — Тебя ищет…
— Вроде нормальный, — буркнул Рома.
Геня посмотрел на него удивленно, незнакомец — обиженно.
Зато Рябов немного огорчился, зная, что Рома попусту болтать не станет.
— Послушайте!.. — вступил в разговор и незнакомец. Все молчали, и он повторил: — Послушайте! Я вам не навязываюсь! Меня пригласил сюда профессор Доброхотов!
Видно было, что он старается держать себя в руках, но силы его на исходе.
— Прискорбно, конечно, что приехал я уже после его смерти, но может ли это отменить наши с ним договоренности? Мне ведь нужно только посмотреть то, что он сам предложил, понимаете?
Рябов подумал, что второй напряженный разговор подряд был бы слишком труден, и попробовал найти решение.
— Вы можете сказать, что и когда он вам предложил посмотреть? — спросил он, надеясь, что собеседник не даст внятного ответа.
— Вас ведь не устроит простой ответ! — воскликнул настойчивый незнакомец.
Такой ответ Рябову понравился, и он решил снизить накал:
— Вы начните, и станет ясно.
— Ах да! — сказал незнакомец и протянул руку: — Позвольте представиться — Свешников Кирилл Антонович.
Рябов представился в ответ, и Свешников продолжил, но теперь он говорил уже спокойнее, увереннее, применяя интонации, чтобы выделять самое важное:
— Прежде всего, должен признаться, что наше с Денисом Матвеевичем знакомство имеет сугубо заочный характер, но, если интересно, я готов предъявить его письма…
— Мы не в полиции, — улыбнулся Рябов. Он открыл калитку, движением руки предложил гостю входить, а сам задал вопрос одновременно и Гене, и Роме: — У нас есть чем поужинать?
Оба внимательно посмотрели на Рябова, мол, не опасаешься?
Потом Геня спросил:
— Полчаса потерпите? Сообразим что-нибудь. Вам горячее?
— Да без разницы, — ответил Рябов. — Вы там особо не заморачивайтесь и не спешите… — По дороге в дом заметил, предваряя продолжение разговора: — У профессора было много знакомых, но не всем от него что-то понадобилось сейчас, после того, как он ушел. В прошлый раз, если не ошибаюсь, вы говорили об архиве профессора Доброхотова, поэтому будет лучше, если вы изложите как можно более подробно и просьбу, и ее основания.
Свешников слушал внимательно, кивая в такт речи, потом сказал:
— Тем не менее! Письмо, в котором я изложил свою просьбу, первое письмо, я отправил через нашего с ним общего знакомого, который был при этом просто посредником…
— Что за знакомый, откуда он? — заинтересовался Рябов.
— Обо всем по порядку, — пообещал Свешников. — Человек, который нас познакомил, живет в Санкт-Петербурге. Как он знаком с профессором Доброхотовым — не знаю. Так вот, на мое письмо пришло послание на целых двух страницах, на которых Денис Матвеевич изложил свое мнение по моим взглядам и предложил мне ответить на вопросы и уточнить мои интересы.
Свешников остановился перед крыльцом:
— Мы можем поговорить тут? Тут ведь можно курить? — Закурив, продолжил: — Мое первое обращение носило характер детской игры «холодно или горячо», поскольку я излагал свои вопросы в совершенно общей и отдаленной манере, поэтому, видимо, Денис Матвеевич и счел нужным меня…
Он помолчал, подбирая слово.
— …наверное, он предложил мне сосредоточиться. — И кивнул, будто подтверждая точность выбора.
— Второе письмо я уже отправлял по адресу, который он рекомендовал…
— Вы помните этот адрес? — спросил Рябов.
— Конечно! Я же по нему и приехал к вам, — кажется, удивился Свешников.
— В Кричалину? — удивился Рябов. — Он вам назвал именно тот адрес?
Свешников замялся:
— Не совсем… То есть… Письмо я отправил именно по тому адресу, который мне прислал в ответном письме профессор Доброхотов, но, когда приехал, выяснилось, что живет-то Денис Матвеевич совсем в другом доме… — И с извиняющимися интонациями продолжил: — Собственно, из-за этого я и на похороны не пришел… Я же ждал хозяина дома и не знал, что хоронят Доброхотова.
— Ну а по какому адресу вы письмо отправляли и в Кричалину приехали? — спросил Рябов.
Он понимал, что адрес будет ему незнаком — не так уж хорошо он помнит все улицы в деревне, но предполагая, кто именно владеет тем домом, куда шли письма. Адрес в самом деле ни о чем не говорил, но скажет в самом скором будущем, был уверен Рябов. И тут он ощутил усталость и захотел разговор свернуть.
— Так что же вы разыскиваете, Кирилл Антонович? — спросил Рябов.
— Если отвечать просто, без утяжеляющих подробностей… — сказал Свешников.
Он раскрыл сумочку, лежавшую рядом, достал оттуда листок бумаги и протянул его Рябову:
— Вот тот знак, по которому сотрудники Дениса Матвеевича должны были отбирать любые бумаги.
— И он стал выполнять ваше…
Рябов хотел пошутить, но, развернув лист, передумал. На пожелтевшем и измятом листке был изображен равносторонний треугольник, от середины каждой из его сторон были проведены прямые линии, разбивавшие треугольник на четыре равные части, тоже треугольные.
— Откуда это у вас? Такой рисунок я видел у Доброхотова!
Свешников смотрел удивленно:
— Ну да! Так я же вам и говорю, что я его и прислал…
— Вы прислали это Доброхотову? А не наоборот?
Рябов не хотел верить словам своего нового знакомого, потому что это переворачивало все его предположения и порождало совершенно новые вопросы. Он вспомнил рассказ Стаса о поездке и ту кожаную коробку, которую тот показывал, и пластину, которая там лежала, и спросил:
— Ну, и что этот рисунок значит?
Свешников посмотрел удивленно:
— Неужели не ясно, что я потому и обратился к профессору Доброхотову, что ищу ответ на этот вопрос и на многие другие?
— Вы можете хотя бы в самых общих чертах описать цель вашего приезда? Что вы надеетесь тут отыскать?
11
Свешников помолчал, и видно было, что он принимает решение, но, когда он начал говорить, голос его звучал решительно и убежденно:
— Начать придется издалека, потому что иначе просто невозможно будет понять. Так получилось, что отец мой, еще будучи студентом, принял самое активное участие в создании новосибирского Академгородка, потом там же защитился и там же стал преподавать. Познакомились они, когда мама стала студенткой, потом поженились, а когда мама забеременела мной, папа перевез ее и ее родителей в Москву, в квартиру своих родителей, которые к тому времени уже умерли.
Дед мой по отцовской линии был каким-то секретным ученым, и бабушка по отцовской линии тоже занималась чем-то таким же, но они рано ушли из жизни, оставив своему сыну обширные знакомства, квартиру в элитном доме и дачу в столь же элитном поселке. Вот в эту квартиру и на эту самую дачу папа нас и привез. Мамины родители — коренные сибиряки — сперва ехать не хотели, но папа убедил, что медицина в столице лучше, чем в Новосибирске. А когда он воспользовался старыми связями и поставил на учет в какую-то элитную клинику всех — маму со мной, бабушку и деда, — уже никто не рвался обратно в Сибирь, считая, что в таких больницах маме и мне будет лучше. Мама еле дождалась, пока врач, естественно, из академиков, друзей моих дедушки и бабушки по отцовской линии, сказал, что меня можно отлучать от материнской груди, обрадовалась и улетела в Новосибирск к папе, а я потом лет двадцать виделся с ними время от времени. Или они приезжали в Москву по делам, но чаще я к ним на каникулы. Школу окончил московскую, и университет тоже, но дипломные исследования вел под руководством отца, а потом уехал в Новосибирск, потому что у папы там было больше возможностей помогать мне в карьере. Бабушка же осталась в Москве. Когда же домик в элитном поселке вырос в цене настолько, что на него появилось слишком много претендентов, от греха подальше решили домик в элитном поселке продать. Дед к тому времени уже умер, бабушка осталась одна, и пришлось жилье для нее искать где-то ближе к природе, чтобы можно было жить без шума городского, без гари, без хулиганов. Нашел я ей в дальнем Подмосковье приличный домик, да еще и соседи были заботливые, неконфликтные. Ну а раз уж теперь квартира пустовала, стал ее сдавать, а деньги шли на то, чтобы обеспечить бабушку всем необходимым.