Константин Гурьев – Дело, которое нужно закончить (страница 12)
— Вы сделали новые запросы?
— Это же не записку написать, — улыбнулся Уланин. — Сделаю, конечно, но спешить не стану. — Он загрузил и прожевал очередную порцию и продолжил: — Тут никто не поспешит вытянуться в струнку, услышав окрик из Москвы. Так что надо ждать, и ждать спокойно…
— Она там сидит с каким-то отребьем, и я хочу… — перебил Рябов.
— Насчет условий содержания я договорился, — все так же спокойно сообщил Уланин. — Обещано максимальное удобство, продукты можно будет передавать, так что лучше сейчас не волноваться. Думаю, завтра после обеда мне скажут больше, чем сегодня, так что… — Уланин помолчал. — Кстати, вопрос смягчения режима содержания Кулябкин обсуждал совершенно нормально, так что я почти уверен, что он, скорее всего, просто исполнял распоряжение. — Уланин снова сделал плечами движение, которое должно было означать что-то вроде «поймите меня правильно», поднося ко рту вилку, нагруженную едой. Прожевав, сменил тему: — Теперь по вашему второму вопросу: меня ждут через час.
Рябов уточнил:
— Это к ректору по поводу архива профессора Доброхотова? Тогда возьмите Рому с собой. Просто так, для компании.
7
После встречи с Уланиным Рябов отправился еще на одну встречу с теми, кто работал у Доброхотова, хотя понимал, что результат будет точно таким же, то есть нулевым. Он ведь даже себе самому не смог точно сказать, что его интересует, а уж требовать понимания и ответов от людей, которым толком и вопрос-то не можешь задать, как минимум, наивно. Поэтому тем, кто пришел на этот раз, он просто сказал, что решает вопрос о продолжении работ и хочет знать, каковы перспективы и насколько они реальны. Потом они поболтали ни о чем, вспоминая студенческие времена, обменялись контактами и разошлись каждый в свою сторону.
Солнце начинало уходить за высокие дома, ощущалось приближение вечерней прохлады, и Рябов присел на бульваре в центре города, снова пытаясь собрать воедино разрозненные впечатления этих дней, отметив про себя, уже не «двух». Он давно заметил, что общение с Алексеем Романовичем Уланиным каким-то неведомым образом упорядочивает его, Рябова, мысли. Для себя Рябов уже давно определил, что Уланин с самого начала старается максимально использовать все, что знает клиент, и по этой причине свои предположения излагает так подробно и последовательно, что и собеседник невольно начинает мыслить точно так же и, порой сам того не замечая, помогает адвокату. Распрощавшись с Уланиным, Рябов стал укладывать в единую схему все, что сейчас было важно.
Ну, по порядку!
Профессор Доброхотов в своем посмертном письме поручает ему, Рябову, завершение каких-то исследований, ни слова не сказав о сути исследований, предписывая при этом не задерживаться более «двух дней». Письмо отца Нина отдала Рябову после похорон. При этом Денис Матвеевич прямо пишет о том, что Рябов, возможно, не сможет приехать в нужный момент, значит, просьба его не требует немедленного исполнения? «Ну хорошо, — продолжил Рябов, — я бы не смог приехать сразу, значит — что?» Тот незнакомец, который так разозлил Нину, все равно появился бы в день похорон, и ничто бы этому не помешало. А он ведь рвался к архиву, это нежданный гость! Смогла бы Нина отказать, если бы Рябов не помог, не взял все на себя? Но у самой-то Нины нет никакого доступа к архиву, значит, она не смогла бы помочь кому-то другому! Значит, нельзя сказать, что его, Рябова, позвали только для защиты архива? И если Денис предвидел, что он может приехать позже, значит, главная задача не в защите архива.
А в чем?
Вспоминая недавние встречи, Рябов подумал, что никакого «творческого единства» в поведении тех, с кем он разговаривал, даже не проскальзывало. Работали вместе, но ничего объединяющего. Ну, получали они задания, ну, бродили, исполняя их, и что? Потом на каких-нибудь семинарах рассказывали о проделанной работе и сдавали отчеты в тот самый архив?
Рябов вдруг вспомнил очень давний разговор, а точнее, лекцию профессора Доброхотова, прочитанную для одного-единственного слушателя — Вити Рябова.
— Был, знаешь ли, Витюша, такой интересный персонаж в нашей истории — Афанасьев Александр Николаевич! Самобытный энтузиаст! Учился в Московском университете, был склонен к научной деятельности, да вот беда, не понравился властям, и всю карьеру ему сломали разом! Но он, человек настойчивый, стал бродить по России-матушке и расспрашивать по деревням о том, какие сказки в тех местах сказывают. Слушал, записывал, публиковал и, представляешь, стал знаменитостью! Сам все создал! А! Каково!
Тогда ему слышался в голосе Дениса Матвеевича сарказм, ничем не приправленный, чистый и сочный, а что, если и сам профессор Доброхотов на старости лет решил пойти тем же путем? Отправлял студентов и сотрудников по деревням собирать разного рода слухи и сплетни о старых временах, тем более что разных дел-то тут наворочено — не разгрузить! Собирал, чтобы потом группировать и осмысливать, так сказать, со стратегических высот? И ведь это было бы очень похоже на профессора Доброхотова!
Рябов провожал взглядами людей, проходящих мимо, и ощущал какое-то самое-самое легкое облегчение оттого, что появилась точка отсчета, а это уже — реальность! Эта точка, конечно, будет меняться, когда станет известно что-то новое, но эти изменения и есть цель любого исследования!
Возвращаться в Кричалину не хотелось, и Рябов неспешно прогулялся по знакомым улицам, неуклонно продвигаясь в сторону дворов, где когда-то жила его семья и семья Доброхотовых. Хотелось просто пройтись по знакомым местам, а потом оказаться в квартире, в которой провел так много времени и так давно не бывал.
Он открывал двери подъезда, когда сзади раздался удивленный голос:
— Рябов! Витя, это ты, что ли?
Рябов повернулся: перед ним стоял Стас Логинов, которого он видел в последний раз перед самым своим отъездом в Москву. Стас тогда учился на третьем курсе и был однокурсником Нины Доброхотовой. Вспомнил Рябов и то, как Стас безнадежно пытался обратить на себя внимание Нины, и делал это вовсе не потому, что папа ее был профессором.
И сейчас Стас смотрел на него недобрым взглядом:
— Ты к Нине? Москва надоела?
И голос Стаса был таким, что Рябов сразу же понял: все так и осталось, как было много лет назад.
Они сидели на кухне в квартире Доброхотовых уже почти полчаса, и все это время Рябов то злился на себя за бесхребетность, то убеждал себя, что поступил правильно. Стас за это время успел выпить довольно много, но все еще был в том состоянии, которое и вынудило Рябова притащить его сюда. Там, возле дверей подъезда, едва Рябов сказал, что Доброхотов умер и похоронен, лицо Стаса дернулось, уголки губ поползли вниз, а узнав об аресте Нины, он просто заплакал. Вид молодого мужика, по щекам которого ползут слезы, показался Рябову не вполне уместным для публичного обозрения, он схватил Стаса за руку и потащил его в подъезд. Стас продолжал молчать, когда они выпили «по одной», помянув Дениса Матвеевича. Потом налил себе и, почти прошептав «Нину-то как они посмели», снова выпил. Предложение Рябова съесть что-нибудь проигнорировал, а через пару минут спросил угрюмо:
— Ну, а ты-то хоть что-нибудь сделал, чтобы помочь ей? Хоть пальцем о палец ударил?
У Рябова не было никакого желания посвящать Стаса в обстоятельства ареста, потому что внешний вид собеседника выдавал его агрессивность. А еще было видно, что сам Стас ничего бы не смог сделать, кроме как страдать. И видно было, что он бросился бы в атаку, причем не в словесно-моральную, а в реальную, на кулаках. И еще было Рябову понятно, что Стас в драке был совсем не силен и тотчас получил бы свое, а это осложнит все последующее сотрудничество. Конечно, вполне возможно, что сотрудничества и так не будет, но надежда, как говорится, умирает последней.
Стас, решив, что молчание лишь подтверждает его худшие предположения, наполнил обе рюмки и предложил: «Ну, давай». Выпив и почти не закусив, сказал: «Я тут посижу», и не было в его интонациях никакого намека на то, что он испрашивает разрешения, а было просто оповещение: «Я так хочу». Рябов уже готов был разозлиться, но остановил себя, напомнив, что сам и привел Стаса сюда, глянул на часы и сказал себе самому, что, пожалуй, устал за день и надо бы прилечь на полчасика. Он прилег на диван с гостиной, долго ворочался, унимая злость, а потом, кажется, даже задремал, но был разбужен криком с кухни:
— Иди сюда! Поговорить надо!
Ругая себя за малодушие, Рябов пошел на кухню и разозлился еще сильнее: пустая бутылка была переставлена к мусорному ведру, а на столе красовалась новая, опустошенная уже на треть. Еще меньше понравилось Рябову то, что стол был заполнен содержимым холодильника. Проще говоря, Стас вел себя тут, как хозяин дома! Во всяком случае, как человек, который часто тут бывает и знает, где что лежит! А сложив это с отношением Стаса к Нине, Рябов сделал простой вывод: близки! И это было самым неприятным!
В этот момент Стас по-хозяйски указал на свободный стул:
— Садись!
Рябов сел, едва сдерживаясь, и Стас наполнил рюмки:
— Помянем!
— Ты уже напоминался, — не выдержал Рябов.
Стас опрокинул рюмку и, откусив огурчика, сказал: