Константин Градов – Расказачиванию не бывать! Откат (страница 5)

На носилках лежал длинный артиллерист с замотанным бедром. Он не стонал, пока мы несли его по двору, но у колеса подводы сказал:

— Эта не моя.

— Твоя, — ответил ученик.

— У меня мела нет.

— На вороте стёрся. Я помню.

— Мне в третью велели.

Ученик поставил свой конец на землю. Спорить он не стал. Подошёл к третьей подводе, снял с края одеяло и показал раненому козачку с перебинтой грудью. Тот дышал ртом, мелко, и на наш разговор не открыл глаз.

— Куда его? — спросил ученик.

Артиллерист смотрел на него долго. Потом облизнул сухие губы.

— Меня сюда. Его на моё место.

— Сами скажете смотрителю.

— Скажу.

Мы понесли его обратно. Ученик идти задом не умел, задевал сапогами солому и дважды едва не уронил свой конец. У крыльца смотритель выслушал артиллериста, потом осмотрел казачку под одеялом и сам поменял метки.

— Теперь несите.

На этот раз артиллерист молчал до самой подводы. Когда мы его опустили, он сказал ученику:

— А ты мел подкладывай. Не помните вы ничего.

Ученик не обиделся.

— Буду подкладывать.

Он подал мне свой конец носилок и пошёл за следующими. Во дворе пахло подгоревшей шерстью от печки, сырой соломой и йодом. Сквозь этот запах шёл конский пот от навеса. Возчики водили коней по двору, примеряя их к чужим хомутам. Те, что не подходили, скидывали тут же, под окнами. Время уходило не на приказ и не на погрузку, а на каждый тугой ремень, чужой хомут и носилки, которые нельзя было поднять рывком.

Я вышел за ворота и стал смотреть улицу.

Улиц было две. Обе узкие, обе на юг. Правая — Мещанская, мощёная, шире на полторы сажени, с прямым выходом за окраину. Левая — какая-то безымянная, кривая, с горбом посередине и с двумя подворотнями, где всё вставало само собой, даже когда никто не мешал.

По обеим шли все.

— Архип. Пройди левую до конца. Что там.

Он ушёл и вернулся скоро — он всегда возвращался скорее, чем можно было ждать.

— Горб посередине, — сказал он тихо. — Мощения нет, глина. На горбу водосток открытый, доска сгнила. Две подворотни, из них выезжают, не глядя.

— Пройти можно?

— Пешему можно. Телеге — как повезёт.

— А правая?

— Правая чистая. — Он сыпнул на ноготь табаку и втянул. — Я до поворота дошёл. Оттуда до самой околицы видно — чисто.

— Мишка.

— Тут.

— Считай, сколько в минуту проходит по правой.

Он побежал. Я остался глядеть на левую. Через минуту он вернулся.

— Одиннадцать. Если считать и телеги, и пеших, и корову.

— А по левой?

— Четыре. И там сейчас опять станет, там дядька с бочкой поперёк.

Так и решилось.

— Тимофей. Правая — только подводы. Ни пеших, ни скота, ни верховых. Левая — всё остальное, и там же встречное. Ставь Архипа на дальний перекрёсток, сам держи ближний.

— Пеших куда денем? — спросил Тимофей. — Их больше, чем всего.

— На левую. И пусть идут, не стоят. Стоячий пеший хуже телеги.

— Ругаться будут.

— Пускай.

Он пошёл. Я слышал, как он начал сразу, от ворот, ровным своим уставным голосом, без крика и без объяснений:

— Подводы направо. Пешие налево. Подводы направо.

Возчик с передней остановил коня.

— Слышь, служивый. Правда, что сдают?

— Направо.

— Ты скажи, сдают или нет. Мне бабу забирать али не забирать.

— Забирай. Направо.

— Так сдают?

— Я тебе говорю: направо, — сказал Тимофей тем же голосом, каким сказал в первый раз. — Поедешь направо — успеешь за бабой. Будешь тут стоять и меня пытать — не успеешь.

Возчик тронул.

За ним стал спрашивать второй, потом третий, потом какой-то в штатском пальто с чемоданом. Тимофей отвечал всем одно и то же. Он не сказал за всё утро ни единого слова о городе — только куда ехать, — и очередь двигалась.

Гаврила подошёл ко мне с льюисом на плече и стал рядом.

— Считай сразу, командир. Чтоб потом не спорить.

— Считай.

— Четыре диска. Мятый пятый — не в счёт, я его повешу отдельно, на самый край. — Он поправил ремень. — Диск — это мне на короткие, вразбивку. Хватит на четыре минуты, если бить, как я умею. Если бить, как ты попросишь, — на три.

— Почему на три?

— Потому что ты попросишь длинно.

Я запомнил: один диск — четыре минуты. Не двадцать, не десять — четыре, и то не подряд.

Первая подвода вышла из ворот в девятом часу.

Улица пропускала быстрее, чем двор грузил. Чтобы вывести одну подводу, надо было донести с соломы шестерых, уложить, увязать и найти возчика; носильщиков было меньше, чем носилок. Так прошёл день. К ночи подводы всё ещё выходили по одной.

* * *

Ночью с окраины стало слышно.

Сперва редко, потом чаще, потом ровно. К четырём часам стреляли уже с трёх сторон, и по улицам пошёл тот особый ночной ход, когда не бегут, а быстро идут и не оглядываются.