Константин Градов – Расказачиванию не бывать! Откат (страница 3)

Архип нашёл меня в сумерках. Взял за рукав и отвёл шагов на десять.

— Того, с краю, отсади.

— Ранен?

— Не ранен. Горит.

Я пошёл посмотреть. Молодой, лет двадцати, лежал на соломе поверх чужой шинели, и его трясло крупно, всем телом. Раны на нём не было. Он был просто горячий — так горячий, что от него, кажется, шло тепло на ладонь, поднесённую к лицу.

— Второй такой, — сказал Архип. — Первого я днём приметил, на восьмой подводе. Тоже без раны.

— Ну и что?

Он посмотрел на меня своим тихим охотничьим взглядом — тем самым, каким смотрел на смятую траву, прежде чем сказать, сколько прошло людей и когда.

— Ничего. Отсади. Не клади с ранеными и воду им отдельно. — Он подумал. — И кружку общую убери. У них там одна на всех ходит по рукам.

Я велел отсадить. Двоих переложили на отдельную телегу и поставили её в хвост. Кружку я отобрал сам, и на меня за неё смотрели как на дурака.

Последнюю из сорока исправных подвод перевели уже в темноте. Среди ходячих нашёлся подпрапорщик Крамской; его я поставил старшим. Ему оставил двоих с топорами и велел до утра зашить досками прореху.

Ночью я сидел у костра с Тимофеем и считал заново.

Из трёх вьюков полтора ушли в этот табор: сухарь, просо, соль. То, что сберегли, ушло за день, и взять это было неоткуда — впереди стояли такие же дворы, где самим не хватало.

У нас осталось пять коней вместо шести, полтора вьюка вместо трёх и сутки, которых уже не вернуть.

— Скажи мне вслух, — попросил Тимофей.

— Что сказать?

— Чем платим. Ты про себя считаешь, а ты вслух скажи. Мне надо слышать.

Я сказал вслух: конь, полтора вьюка, сутки.

— Вот теперь понятно, — сказал Тимофей и лёг спать.

* * *

На следующий день мы всё-таки дошли до рельса. Мишка считал подводы у горла, Архип прошёл по насыпи, а я мерил, где дорога прижимается к балке.

Двадцать второго я вошёл к Шумилину в тёмную низкую избу, где пахло сургучом, мокрым сукном и остывшей печью, где по углам стояли непонятно чьи сундуки, а на столе, придавленная с двух краёв чернильницами, чтобы не сворачивалась, лежала карта, и над ней с ночи горела лампа, которую забыли погасить, хотя за окном давно было светло.

Шумилин был не один. У окна, спиной к свету, так что лица его я почти не видел, а видел только ровный тёмный силуэт и белый обшлаг, стоял штабс-капитан Тенишев — чистый и прямой посреди этой грязной, третью неделю не мытой избы, при своём перстне, с неизменной папкой, зажатой под локтем так бережно, как держат не бумагу, а нечто живое. Я поздоровался с обоими одинаково и одинаково коротко.

— Показывай, — сказал Шумилин.

Карта была скверная, старая, с чужими карандашными пометками поверх печати. Я нашёл расположение, потом рельс, потом повёл пальцем по краю листа, на юг, как вожу всегда, — не по дороге, а по обрезу, потому что на обрезе ничего не нарисовано и ничто не врёт.

— Дорога вдоль рельса. Широкая, твёрдая, воду искать у станций. Идёт хорошо до самого поворота, а на повороте прижимается к насыпи — вот тут. Между насыпью и балкой пятьдесят шагов. Всё, что пойдёт по рельсу, и всё, что пойдёт по дороге, сойдётся в этих пятидесяти шагах.

— Когда сойдётся?

— Как только по рельсу пустят первый состав с ранеными. Через час после этого там будет пробка, которую уже никто не разберёт.

Шумилин наклонился над картой ниже. Он был старый служака и карту читал не глазами, а как-то по-другому, будто на ощупь.

— Дальше.

— Просёлок на юго-восток, через Гнилую балку. Узко, дрянно, мосток в три бревна, одна подвода за раз. Я велел зашить прореху и поставил рядом двух ходячих с топорами. Вода в версте, у мазанки, колодец рабочий. Пройти можно. Медленно, но можно.

— Сколько в час?

— Восемнадцать подвод. Больше мосток не даст.

Шумилин выпрямился.

— Один выход у тебя, Беркутов. Не два.

— Два.

— Один. — Он постучал пальцем по карте, там, где рельс прижимался к балке. — Этот твой первый — не выход. Это очередь. Очередь — не выход, потому что в очереди стоят, а не выходят. Мне нужны два, куда можно послать людей одновременно и не свести их в одном горле. Или два, или ты ходил зря.

Он говорил это без раздражения, ровным служебным голосом человека, который за тридцать лет насмотрелся на то, как хорошая дорога превращается в общую могилу единственно оттого, что по ней пустили всех сразу и никого впереди не поставили считать. Я знал, что он прав: без старшего в горле первая дорога стоила не больше пробки.

Я молчал секунду дольше, чем надо было.

— Тогда у рельса нужен старший: разводить поезд с подводами и не пускать всех разом. Гнилая даст второй выход. Сутки я потерял на ней, но обе дороги проверил.

— На чём потерял?

— Разбирал пробку. Сорок одна подвода, раненых больше сотни, старшего нет.

— Кем поставлен старший теперь?

— Мною. Из ходячих, подпрапорщик Крамской, я его вписал в донесение.

Шумилин взял со стола карандаш, обломанный до половины, и, придерживая карту ладонью, чтобы не поехала, поставил на ней два креста: один там, где рельс подходил к насыпи, другой — на Гнилой. Кресты вышли жирные и кривые, поверх старых чужих пометок, и от этого сразу стало видно, что дорог у нас на юг ровно две и обе плохие.

— Восемнадцать в час, — сказал он, глядя на второй крест. — За сутки — четыре сотни, если ночью не станут. Станут.

— Станут, — согласился я.

— Значит, две сотни. — Он положил карандаш поперёк карты. — Две сотни подвод в сутки на весь этот берег. Ты понимаешь, что ты мне принёс, Беркутов?

— Понимаю.

— А я тебе скажу, что ты мне принёс. Ты мне принёс цифру. До тебя у меня её не было, и я мог ещё думать, что как-нибудь обойдётся. — Он помолчал. — Теперь не могу.

Шумилин посмотрел на меня. Потом сел, придвинул чернильницу и стал писать — медленно, как пишут люди, привыкшие, что их бумагу будут читать не спеша и не по-доброму.

Тенишев отошёл от окна.

— Позволите вопрос, Степан Тихонович?

— Спрашивайте.

— Наряд вам вышел пятнадцатого. — Он говорил ровно, тихо, чуть нараспев, и от этого каждое слово выходило будто уже записанным. — Я справлялся: наряд был обыкновенный, дороги смотрят всегда. Но вы отчего-то пошли не как смотрят дороги, а как ищут выход. И нашли. — Он помолчал ровно столько, сколько надо. — Отчего вы искали выход, когда штаб его ещё не искал?

В избе стало очень тихо. Шумилин писал и не поднимал головы, и я видел по его перу, что он слушает.

Тут можно было сказать про предчувствие, про опыт, про то, что старый солдат нутром чует беду раньше штабной сводки, — и всякое такое слово, сказанное в этой избе при этом человеке, легло бы к нему в папку ровной строчкой и пролежало бы там ровно до того дня, когда таких строчек наберётся довольно, чтобы из них сложилось дело. Своих я ему давать не собирался.

— Я ничего не искал, — сказал я. — Я ходил по наряду. Наряд подписан не мной. Что в нём написано, то я и делал.

— И только?

— И ещё считал. — Я повернулся к двери и позвал: — Мишка!

Он влетел, стащил папаху, замер.

— Лист давай.

Он подал. Я положил лист на карту, поверх карандашных чужих пометок.

— Вот. Тут записано, сколько подвод прошло мимо нас на север и сколько на юг. Каждый день, с пятнадцатого. Считал не я, считал он, ему пятнадцать лет и он путает буквы. — Я провёл пальцем по столбцам. — Пятнадцатого на север шло вдвое больше. Восемнадцатого — поровну. Двадцатого на юг шло втрое. Двадцать первого я на север не насчитал ни одной.

Тенишев наклонился над листом. Он смотрел долго, и лицо у него было спокойное и внимательное, как у человека, который читает не то, что написано, а то, что из этого следует.