Константин Градов – Расказачиванию не бывать! Откат (страница 2)

У самого мостка возчик сидел на своей сломанной оси, положив руки на колени.

— Давно?

— Со вчерашнего полудня.

— Чинил?

— Чем?

Он поднял на меня глаза, и в них не было ни злобы, ни просьбы. Он просто сидел на своей оси и ждал, когда всё кончится само.

Я поглядел на мосток. Три бревна, четвёртое было когда-то и сгнило: слева, у самого края, зияла прореха в ладонь. Ширина — одна подвода. Ни объехать, ни разъехаться. Внизу, в балке, стояла вода — чёрная, стоячая, с плёнкой.

— Гаврила. Тимофей. Валим её под откос.

Возчик встал.

— Казённая.

— Она сломана.

— Всё одно казённая. Мне за неё...

— Тебе за неё ничего не будет. Тимофей, запиши ему бумагу: подвода такая-то сброшена по моему приказу, я подписал. — Я повернулся к возчику. — Устроит?

Он поглядел на бумагу, потом на дорогу, потом на меня.

— Устроит.

Взялись вчетвером. Оглобли задрали, колесо вывернули, повели. Подвода шла тяжело, цепляясь за брёвна, потом вдруг пошла легко и ухнула вниз, в чёрную воду, подняв столб брызг. Вода приняла её и сомкнулась.

— Первая пошла! — заорал Гаврила на всю балку. — Не стой, не стой, пошла первая!

И телеги двинулись.

Не сразу. Сначала — одна, потом три, потом весь этот стоячий, слежавшийся, потерявший веру ряд затрещал, зашевелился и потёк через мосток по одной. Тимофей встал у въезда, левой рукой отмахивая: ты, ты, теперь ты. Мишка бегал вдоль и считал вслух. Кони упирались, бабы кричали. Мосток скрипел под каждым колесом, и я стоял и слушал, как он скрипит, и считал, сколько ещё выдержит.

На двадцать шестой подводе левое бревно село.

До просадки Мишка успел засечь чистый час: восемнадцать подвод.

Оно не треснуло и не переломилось — просто ушло вниз на палец и там осталось, и телега пошла с креном. Возчик заорал. Я поймал коня под уздцы и провёл, придерживая, и подвода сошла с мостка боком, скрежетнув ободом о перила.

— Стой! — крикнул я назад. — Стой, не пускай!

Ряд встал.

Мы полезли под мосток вдвоём с Гаврилой, по колено в чёрной воде. Бревно лежало на подгнившей подкладине, и подкладина разошлась вдоль. Менять было нечего и некогда. Гаврила приволок из разбитой подводы задний борт, и мы забили его туда клином, наискось, придавив тем, что нашлось: двумя обломками оси и камнем, который вдвоём еле подняли.

— Долго не выдержит, — сказал Гаврила, вылезая.

— Ему до утра надо выдержать.

— До утра выдержит. — Он оглядел свои руки, чёрные до локтя, и вытер их о полу шинели. — А ты, командир, шинель уже не отстираешь.

Ряд пошёл снова, и первые три подводы я перевёл через мосток сам, за повод, шагом, слушая под ногами, как разговаривает дерево.

Тимофей подошёл ко мне, когда прошла тридцатая.

— Степан Тихонович. Сутки.

— Знаю.

— До темноты их не распустим, а завтра надо быть у рельса. На первую дорогу останется меньше времени.

— Хватит.

— Если мост больше не сядет. — Он говорил ровно, без нажима, как всегда, когда бывал прав. — Наряд на две. Спросят — за две.

— Спросят.

— И ещё скажу. — Он посмотрел на телеги, на лежащих, на бабу, тащившую по грязи мешок. — Нас пятеро.

Вот оно.

— Договаривай.

— Свои — это кто, командир? Ты сказал: вывести своих. Я тогда понял так, что нас. Нас, беркутов, кто остался. — Он помолчал. — А это кто?

Я мог ответить ему словами. Слова тут ничего не стоили.

— Мишка! — крикнул я. — Сколько подвод?

— Сорок одна! — донеслось от мостка.

— Пиши сорок одну.

Тимофей постоял. Потом кивнул — коротко, один раз, — и пошёл обратно к въезду отмахивать телеги левой рукой.

Прапорщика я увидел, когда прошла тридцать шестая.

Он сидел у обочины, привалясь спиной к колесу, и держал ногу перед собой на весу, обеими руками под коленом, — так держат не своё, а чужое, тяжёлое, что дали подержать и не сказали, надолго ли. Ступня была замотана в мешковину, и в мешковине не помещалась.

— На подводу тебя, — сказал я.

— Мест нет.

Мест не было. Я прошёл вдоль всего ряда и убедился сам: везде лежали по двое и по трое, поперёк и вдоль, и снять кого-нибудь, чтобы положить его, значило поменять одного на другого. Такой размен я делать умел и делал не раз. Просто в тот день мне не хотелось.

Я вернулся, отвязал заводного и подвёл.

Прапорщик поглядел на коня, потом на меня.

— Это ваш.

— Мой.

— Мне нельзя.

— Тебе нельзя ногу тут оставить, — сказал я. — Гаврила, подсади.

Его подняли вдвоём. Он был лёгкий, легче, чем должен быть мужик его роста, и когда его сажали, он не вскрикнул, только очень громко задышал носом. Ступню пристроили поверх торока. Гаврила подвязал ему стремя коротко, на одну сторону, и подтолкнул коня в круп.

Тимофей смотрел на всё это от въезда и молчал.

— Скажи, — велел я.

— Заводного нет.

— Нет.

— Значит, если под кем падёт конь, пойдём вчетвером о четырёх и один пеший.

— Значит, так.

— Я записал, — сказал Тимофей и повернулся к телегам.

К вечеру прошли тридцать девять. Воды не было: одна бочка на весь этот табор, и та ушла к полудню. Ходячие носили из балки — ту самую, чёрную. Я запретил. Послал Гаврилу с двумя за версту, к колодцу у брошенной мазанки, и они таскали оттуда до темна, вдвоём, ведро за ведром, а третий стоял с льюисом на бугре, потому что дорога была пустая, а пустая дорога — это не значит безопасная.