Константин Градов – Расказачиванию не бывать! Откат (страница 1)

Константин Градов

Расказачиванию не бывать! Откат

Глава 1. Девять суток

Глава 1. Девять суток

На первом привале пятнадцатого октября у меня было четверо своих, шесть коней и девять суток.

Первые две цифры знал всякий, кому по службе положено было знать. Третью не знал никто, и сказать её было некому. Двадцать четвёртого числа Воронежа за нами не станет. Я не помнил ни кто войдёт в город, ни с какой стороны, ни что при этом будет со мной и с моими, — помнил одно голое число, как помнят зарубку на дереве, мимо которого прошёл давно и всего один раз. За такую память надо платить. Плата была простая: молчать.

Стан устраивался на новом месте долго, как устраивается всё большое. Расположение быстро истоптали копытами до рыжей грязи. Пахло сукном, дымом и конским потом. У соседней сотни с вечера не поделили фураж и доругивались теперь на свежую голову, хрипло и без злобы, — так ругаются люди, у которых спор идёт третий день и уже стал привычкой. Мимо тянулись подводы. Куда тянулись, зачем — не знали, кажется, и сами возчики: тянулись, потому что вчера стояли, а сегодня велено двигаться.

Мои на первом привале не развьючивались: мы начали готовиться к этому двое суток назад.

Кони были перекованы — все шесть, вовремя, не наспех. Сухарь и просо лежали в торока́х сухими, потому что их с самого начала завязали как надо. Патроны были считаны и сбережены тогда, когда вокруг их жгли не глядя. Ничего геройского в этом не было. Просто в ту пору, когда все смотрели на север, я велел своим смотреть под ноги, — и теперь, пока чужие сотни рассёдлывали, искали, спорили и заново вьючили, моя горсть уже стояла в готовности и ждала.

Час выигрыша. Всего час.

Гаврила сидел на перевёрнутом ведре и разбирал льюис. Пулемёт лежал у него на коленях, обёрнутый чистой холстиной, и Гаврила водил по нему тряпкой длинно и ровно, как гладят коня.

— Четыре, — сказал он, не поднимая головы.

— Что четыре?

— Диска четыре. Пятый есть, да помят — клинит через раз. Я его не считаю. Ты, командир, тоже не считай.

— А если посчитаю?

— Тогда он тебя посчитает. — Гаврила усмехнулся щербато и снова наклонился к железу.

Четыре диска. Я отметил это, как отмечают глубину брода: не для разговора, а для того часа, когда придётся входить.

Я закинул седло сам и на середине движения вспомнил, отчего всю последнюю неделю закидывал его левой. Плечо отозвалось — не болью, а тугой ниткой под кожей, будто внутри зашили чуть короче, чем было. Тянуло и отпускало. Значит, заживало.

Тимофей подтягивал подпругу. Конец ремня он держал в зубах, а левой рукой выбирал слабину — коротко, привычно, тремя движениями вместо одного. Правая висела вдоль тела и в работе не участвовала. Он давно перестал этого стыдиться и просто делал всё чуть медленнее, чем прежде, и чуть точнее. Затянув, он провёл тыльной стороной ладони по усам и обернулся ко мне.

Мишка бежал от коновязи с листом бумаги, и длинная не по росту винтовка колотила его по спине.

— Степан Тихонович! Шесть коней, три вьюка, овса на четыре дня, если по полной даче. Если по три четверти — на пять дней с третью.

— По три четверти.

— Записал уже.

Архип стоял в стороне, у самой дороги, и смотрел на проходящие подводы. Он вынул из-за пазухи рожок, насыпал на ноготь табаку, потянул, крякнул. Потом сказал, не оборачиваясь:

— Порожние идут.

Я подошёл. Он был прав: из десяти подвод четыре шли порожняком, а остальные — с чем попало, с рухлядью, с мешками, с чужим добром. Раненых на них не было. Раненые шли где-то в другом месте, и никто, кажется, не знал где.

Вестовой нашёл меня к девяти. Мальчишка немногим старше Мишки, в шинели с чужого плеча, злой от бессонницы, он сунул мне бумагу и остался стоять, переминаясь.

Бумага была короткая. Команде младшего урядника Беркутова: осмотреть дороги от расположения на юг и юго-восток, установить проходимость, переправы и места, где узко; доложить полковнику Шумилину двадцать второго.

— Ответ будет? — спросил вестовой.

— Будет. Скажи: понял.

Он ушёл. Я стоял с бумагой в руке и чувствовал под пальцами её дрянную рыхлую фактуру, и думал о том, что бумага эта — лучшее, что случилось со мной за неделю. Обет вывести своих я дал себе сам. Наряд с числом и подписью дал Шумилин. Его уже можно было поделить, назначить, проверить и сдать.

Тимофей прочёл через моё плечо, и я услышал, как он коротко втянул воздух.

— На юг, — сказал он.

— На юг.

— Мы вроде на Москву идём, Степан Тихонович.

— Идём.

— А смотрим на юг.

— Смотрим.

Он помолчал. Он умел молчать так, что молчание становилось вопросом.

— Наряд не мой, Тимофей. Подписан не мной. Хочешь — сходи спроси в штабе, отчего они смотрят на юг. Мне интересно, что ответят.

— Не пойду, — сказал он ровно. — Я и так знаю, что ответят. Что дороги надо знать во все стороны.

— Вот и я так думаю.

— Ты не так думаешь. — Он поправил ремень левой. — Ты, командир, думаешь по-другому, я вижу. Только спрашивать не стану.

И не спросил. Полгода не спрашивал — не спросил и теперь. Я стоял и был ему за это должен так, что и не сочтёшь.

Дороги я разделил надвое.

Первая — вдоль рельса, на Лиски. Широкая, наезженная, с переездами и будками; воду там можно искать у станций. Дорога, к которой всё живое липнет само: где рельс, там и порядок, там и начальство, там и надежда, что подадут вагон. Осмотреть надо было не саму дорогу — с ней и так всё понятно, — а места, где она сходится с рельсом вплотную и где, стало быть, сойдутся все разом.

Вторая — просёлком на юго-восток, через Гнилую балку. Дрянная, глухая, с одним мостком в три бревна. Туда никто не пойдёт, покуда есть первая. Оттого её и надо было знать.

— Архип впереди, — сказал я. — Гаврила при льюисе, заводной с ним. Тимофей ведёт счёт и коней. Мишка пишет: подводы, люди, вода, где кормят, где ночуют. Всё пишет. Балку смотрим отдельно и подробно, мосток мерим.

— Мерить чем? — спросил Мишка.

— Собой. Ляжешь поперёк — узнаем, сколько в тебе.

Гаврила фыркнул. Мишка обиделся было, но передумал и вытащил из-за голенища бечёвку с узлами — она у него была на всё.

Семь суток по наряду. Девять — по моему счёту. Два срока в одном человеке, и второй никому не показывать.

Вышли в одиннадцатом часу.

* * *

Семнадцатого, к полудню, Архип поднял ладонь.

Мы стали. Впереди, за поворотом просёлка, гудело — низко, ровно, многоголосо. Так гудит не бой. Так гудит толпа, которая стоит.

— Много, — сказал Архип тихо. Чем опаснее, тем он говорил тише; сейчас он говорил почти шёпотом, и это значило только одно: там не враг, там хуже.

Гнилая балка открылась сразу за поворотом.

Мосток в три бревна. На мостке — подвода с лопнувшей осью, боком, задом в перила. Перед мостком — телеги. Тесно, колесо в колесо, оглобля под чужую задницу, и дальше, назад по дороге, сколько хватало глаз, — телеги, телеги, телеги. Между ними, прямо в грязи, на соломе, на шинелях, лежали люди. Лежали, сидели, стояли. Раненые вперемешку со здоровыми, солдаты вперемешку с бабами и узлами. Кони стояли в упряжи вторые сутки, не расседланные, толком не поенные, и опустили головы так низко, что морды почти касались грязи.

Никто ничего не делал. Все ждали.

— Мишка. Считай.

Он соскочил, побежал вдоль обочины, губами шевеля. Вернулся быстро.

— Сорок одна подвода. Раненых я до ста семнадцати досчитал и сбился, там дальше в кустах ещё лежат.

— Старший кто?

Мишка мотнул головой.

Я слез с коня. Грязь взяла сапог по щиколотку и отпустила с чмоканьем. Пошёл вдоль телег. Меня провожали глазами — молча, без надежды; так смотрят на всякого, кто идёт мимо, и уже знают, что мимо и пройдёт.