Константин Градов – Расказачиванию не бывать! Откат (страница 20)

Старик засопел.

— Ты его лечил, что ли?

— Я его пять минут смотрел. — Человек обернулся ко мне. — Коробов, Савва Данилыч. Ремонтный унтер-офицер. Второй месяц никому не сдаю и ни от кого не принимаю, потому что комиссии моей больше нет.

— Беркутов.

— Слыхал. — Он кивнул на колонну, тянувшуюся по грязи вдоль плетней. — Твои?

— Мои.

— У тебя не трое. Семерых уже нельзя ставить как остальных.

— Троих знаю.

— Знаешь тех, что хромают. Ещё четверо в упряжи садятся, а ты их за усталых принимаешь. Этого ты не знаешь, потому что тебе некому сказать.

Он обошёл со мной всю колонну, от головы до хвоста, останавливаясь у каждой упряжки ровно настолько, чтобы поглядеть на ноги и послушать бок, и говорил про каждого коня по три слова, а иногда по одному, и всё сказанное можно было проверить тут же, наклонившись.

Из тридцати восьми он отдельно отметил семерых. Двоих хромых — под обмен или под нож сразу; третьего — вести без упряжи. Ещё четырёх — беречь и не ставить на два тяжёлых перегона кряду. Одного невзрачного и лохматого, которого Тимофей второй день собирался выпрячь как самого никудышного на вид, Савва велел оставить в упряжи и кормить лучше других.

— Этот дальше многих пойдёт, — сказал он. — У него нога сухая и копыто ровное, без трещин.

— А по виду?

— По виду он мужицкий и грязный. — Савва усмехнулся. — Ты, Беркутов, на карту глядишь и считаешь, что до Касторной сорок вёрст. Сорок вёрст обещает карта. А пройдёт их или не пройдёт вот эта нога. — Он показал носком сапога. — Карта твоя не хромает. Нога хромает.

— Пойдёшь со мной?

Он посмотрел на меня, потом опять на коней.

— Пойду, если кони мои.

— Как это твои?

— Так, что я говорю, кто идёт под седлом, кто в упряжи, кого ведут в поводу и кого нынче не запрягают вовсе. И спорить со мной будешь ты один, а не всякий возчик.

— А если я не соглашусь?

— Тогда я тебе через неделю не нужен буду, — сказал Савва. — Потому что через неделю у тебя коней не останется, и распоряжаться будет нечем.

Я подумал.

— Кони твои. Но с двумя условиями.

— Говори.

— Первое: людей ты у меня не забираешь. Скажешь «этому не ехать верхом» — я решу, ехать ему или нет.

— Согласен. Мне люди не нужны, мне ноги нужны.

— Второе: если я скажу «идём», а ты скажешь «кони не пойдут», — ты мне это скажешь заранее, а не на дороге. Мне надо знать вечером, а не утром.

Савва подумал дольше, чем я.

— Вечером не всегда видно, — сказал он честно. — Конь за ночь садится. Вечером он стоит, а утром не встаёт.

— Тогда говори вечером то, что видишь вечером, и утром то, что видишь утром. Только не молчи.

— Это я могу.

Он подал руку. Ладонь была холодная, в загрубелых мозолях.

* * *

Посыльный от Тенишева нашёл нас второго, к полудню.

Он был молодой, в новой шинели, и приехал с двумя конными. Коней под ними я оглядел прежде, чем поглядел на него самого.

Он подал пакет. В пакете лежала выписка из приказа о заготовках и записка в две строки, написанная тем самым ровным почерком, который я уже видел на полях чужих бумаг.

Приказ был законный. По нему в прифронтовой полосе разрешалось изымать лошадей, фураж и подводы под квитанцию, а при отказе — понудительно.

Записка была короче: «Полагаю, вам будет полезно предъявить сие. Довожу, что о ходе заготовки надлежит донести. Т.»

— Он вас за язык не тянет, — сказал корнет. — Он вам одолжение делает.

— Вижу.

— Тогда приступим? У них тут кони по сараям.

— Приступим не так.

Корнет поднял брови.

— А как?

— Меняем. Что у нас лишнее — на овёс и коней. Что не выменяем — берём, но с меркой и под квитанцию Пахомова, и не больше третьей части со двора.

— Третьей части. — Он произнёс это медленно, будто пробовал на вкус. — Урядник, вы понимаете, что через нас тут пройдёт ещё три обоза? И четвёртым придут красные? Вы им оставите две трети, а через неделю у них не будет ничего вообще, и всё, чего вы добьётесь, — это что ваши люди пойдут пешком.

— Может, и так.

— Не может, а так и есть. Вы им не поможете. Вы только себе навредите и мне докладывать нечего.

— Докладывай, что взято по обмену.

— Он мне не поверит.

— Пусть проверит.

Меняли весь день.

Лишнего у нас нашлось много. Чужая упряжь с брошенных подвод. Два ящика инструмента, которые ехали от Лисок и которых никто не открывал. Казённое тряпьё выздоравливающих, с которого поручик махнул рукой. И целая подвода рухляди, которую люди тащили от Воронежа и уже не помнили зачем.

Торг шёл коротко.

— Овса дашь?

— Не дам.

— За хомут.

— Хомут покажи.

Показывали. Щупали. Отходили. Возвращались.

У второго двора мужик вывел двух кобыл и потребовал за них муки. Муки у нас не было ни лишней, ни общей: та, что ехала на подводах, была лазаретная и имела своих хозяев.

— Тогда нечего глядеть, — сказал мужик и повёл кобыл обратно.

Савва его не остановил. Он посмотрел, как кобылы уходят, и сказал мне:

— Левая годится. Правая с зада приседает.

— И что?

— Ничего. У нас муки нет.